Бремя

Тяжёлая дверь особняка со скрипом отворилась, впустив порыв ледяного ветра и колючего снега. Метель на мгновение ворвалась в дом, но тут же была отсечена с оглушительным грохотом. На пороге стоял Каин, занесённый с головы до ног. Снежинки запорошили белые пряди волос и огромные, беспокойно вздрагивавшие крылья. Одним движением он стряхнул снег с куртки и тяжёлых берцев, и на паркет упали тающие капли. Его взгляд окинул прихожую. Глубокая ночь погрузила поместье в мёртвый сон, превратив его в застывшую, безжизненную декорацию былой роскоши. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь его дыханием и скрипом половиц под ногами. Все спали. Громадное помещение тонуло в полусвете. Десятки свечей, расставленных где попало, отбрасывали на стены живые, трепещущие тени. Воздух был тёплым, пропахшим воском и дымом. На натянутых верёвках, пересекавших комнату, сушилась одежда, нарушая благородный облик особняка. Он шёл из прихожей в большой зал, служивший отряду основным лагерем, мимо тёмных картин и зеркал, чьи стёкла были покрыты паутиной трещин, когда его внимание привлёк арочный проём, ведущий в гостиную. Оттуда лился слабый свет, и доносилось едва слышное потрескивание поленьев в камине. Его взгляд, блуждающий по комнате с безразличием, зацепился за накрытый скатертью стол в центре. Там, в глубине, он увидел силуэт. Он узнал его мгновенно — по знакомому изгибу спины, по светлым волосам в низком хвосте. Мышцы на скулах свело так, что лицо потемнело. Авель. Плечи брата были неестественно напряжены. Длинные рукава смирительной рубашки болтались, сковывая каждое движение. Он не издавал ни звука, лишь голова была чуть склонена, а тонкая прядь белых волос качалась в такт тщетным попыткам. Пальцы не слушались. Медленно, с усилием, он пытался ухватить ручку фарфорового чайника, чтобы налить воды в чашку. Его крылья, тусклые и потрёпанные, с обломанными перьями, были беспомощно прижаты к спине. Несколько секунд Каин стоял в дверях, наблюдая за этой немой борьбой. Его лицо, и без того мрачное, исказилось. Он с силой выдохнул и шагнул вперёд — но замер. Всё внутри сжалось. Вместо того чтобы войти в комнату, он резко отвернулся и двинулся прочь. Но шаги, уже не бесшумные, выдали внутреннюю бурю. Он не мог просто уйти. Не сейчас. Не после того, как увидел это — его одиночную вахту у огня в спящем доме. — Бедненьким притворяешься? — голос, низкий и холодный, разорвал тишину, а сам он уже шёл прямо на брата, не сводя с него глаз. — Жалость вызвать хочешь? Авель вздрогнул и медленно поднял на него голову. Его глаза были уставшими, но в них не было удивления. Каин подошёл к столу и быстрым, почти разрушительным движением выдернул стул. Дерево заскрипело, ножки протащились по полу с отвратительным звуком. Он грубо опустился на сиденье, жалобно затрещавшее под его весом. Не глядя на брата, он потянулся к нему. Пальцы, обжигающе холодные после улицы, вцепились Авелю в запястье, чувствуя тонкую кость под грубой тканью. Его взгляд был прикован к этим чёртовым рукавам. С тихим ворчанием он рванул руку на себя — и цепочка креста на его запястье звякнула, нарушая тишину. Ткань была плотной и неподатливой, она сопротивлялась, но Каин продавил её. Не останавливаясь, он завернул следующий слой поверх первого, ещё более толстый и кривой. Его пальцы скользнули по коже — на этот раз почти намеренно, будто желая оставить след, — прежде чем он с силой вмял третий, последний валик. Теперь рукав держался чуть выше косточки, обнажив кисть с выглядывающим краем бинта, сдавив её тугим, неровным манжетом. Он не отпускал брата. Тот не сопротивлялся, лишь его брови чуть дрогнули, когда прикосновение холода сменилось давящим жжением перетянутой кожи. Каин резко, почти с ненавистью к самому себе, отвёл взгляд и потянулся к левой. — Дай другую, — бросил он коротко, без права на обсуждение. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, уже был устремлён на вторую, всё ещё скрытую тканью руку. И Авель покорно протянул ему запястье.                Когда Каин грубо схватил его, Авель не дёрнулся. Он замер. Его дыхание на секунду остановилось, а широко открытые глаза пристально изучали брата. Он не смотрел на свои рукава — он читал Каина. Взгляд скользнул к его рукам — к крепким ладоням и длинным, привыкшим к точности пальцам. Как они короткими, резкими движениями стаскивают с него тяжёлую ткань. А затем медленно пополз вверх. По напряжённым плечам, обтянутым водолазкой, по сжатым челюстям и, наконец, остановился на лице. Авель ловил малейшие изменения — подрагивание века, напряжение в уголках губ, — но не видел злости. Он видел маску, давшую трещину, сквозь которую проступало что-то настоящее. Каин уже закатал первую складку ткани, когда его пальцы обхватили левое запястье Авеля — и тут же дёрнулись прочь, будто обожглись. Кожа под ними была неровной, испещрённой шрамами. Он увидел. Не тонкие линии, а грубые, белые наплывы, похожие на налипший воск. Чужие, мёртвые пятна на живом теле. Его теле. Бледные, но невыразимо явные. Свидетельство часов, дней, проведённых в неподвижности и боли. Здесь не просто связывали. Здесь резали. Снимали кожу лоскутами и смотрели, будет ли она отрастать снова. Он не смог сдержаться — большой палец, почти без воли, сместился на сантиметр и провёл по запястью, по тонкой коже чуть выше шрама. Ощущение было двойным и острым. Подушечка пальца чувствовала выпирающий бугор рубца, а бок — гладкую, горячую кожу. Мёртвое и живое, соединённое вместе. И тут, сквозь этот контраст, он уловил ритмичный, настойчивый стук. Бум. Бум. Бум. Жизнь, упрямо пульсирующая сквозь следы пыток. Каин вздрогнул, будто от удара током. Пальцы непроизвольно разжались. Он застыл, уставившись на место прикосновения, где его холодная кожа касалась живой теплоты Авеля. Ярость вытекла окончательно, обнажив чистейший, животный шок. Дыхание застряло у него в горле. Он ощущал ту самую жизнь, которую когда-то пытался прервать. Это было невыносимо. Он больше не чувствовал холода. Теперь его пальцы жгло. Тут же опомнившись, он сжал запястье сильнее, пытаясь стереть следы этого непроизвольного жеста, и грубо принялся дозакатывать рукав, уткнувшись в точку на столе, чувствуя, как горит его собственное лицо. Когда дело было сделано, Каин оттолкнулся от стола, с грохотом отодвинув стул. Всё его существо кричало об одном — о побеге, о необходимости немедленно восстановить стену, которую этот миг едва не разрушил. Он уже шагнул к выходу, спиной к брату, когда ровный голос остановил его на месте. — Спасибо, — тихо сказал Авель. Слово застыло между ними, простое и тяжёлое. Каин замер, его спина напряглась. Он стоял несколько секунд, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и в тишине комнаты слышалось лишь его собственное, ставшее вдруг громким, дыхание. — Не благодари, — заговорил он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Ты и так моё бремя. Не дав ему ответить, Каин сорвался с места и двинулся прочь. Его шаги гулко отдавались от стен, пока он не скрылся в дверном проёме, оставив за собой опрокинутый стул и брата с освобождёнными руками. Авель коснулся запястья, там, где ещё было ледяное прикосновение Каина, и затих, прислушиваясь к эху его последних слов. Когда в комнате окончательно стихло, его взгляд медленно перешёл с пустого дверного проёма на стол. Рядом с его собственной кружкой стояла вторая, полная.