пляска дурака

      «Сатору, ты самый большой молодец»       Годжо чувствует себя самым большим кретином, когда не может подавить эту дурацкую широченную улыбку, расползающуюся по счастливому лицу.       Его хвалят. Его ценят. За него беспокоятся. Ровно настолько, насколько это полагается лучшему другу. И Сатору кроет с этого ровно настолько, насколько полагается полудурку, который окончательно и бесповоротно влюбился не в того человека и, пожалуй, не в то время. Тогда, когда нет продыху от миссий — и не столь фатально даже то, что он толком не видит Сугуру, вынужденный довольствоваться редкой болтовнёй по телефону и заурядными переписками. Куда губительнее то, что у него нет времени сесть и банально разобраться в себе.       В том, почему сердце проваливается куда-то в желудок, когда Гето разговаривает с ним, пускай это даже очередное ворчание на тему «тебе стоит научиться быть повежливее». В том, как он смотрит на Сугуру, словно это восьмое чудо света, возведённое из кожи, плоти, потрясающей улыбки и дурного — временами — характера. В причинах, по которым он так сильно привязан, что внутренности скручивает тоской от осознания, что Гето где-то не рядом. Может, сам на одном из заданий, отсыпается у себя в постели или коротает время в курилке, составляя компанию Сёко. Или…       От одной только мысли, что у Сугуру может появиться кто-то, сводит скулы и неприятно спирает дыхание. Годжо старается не думать об этом, но тупая, едкая ревность не спрашивает — она проглатывает целиком, выворачивает наизнанку, пережёвывает, а затем выплёвывает обратно. Сатору помнит: он и претендовать на что-либо права не имеет. На Сугуру, целиком и полностью, — и подавно.       Это бесит. До нервных расчёсов на бледных кистях, до бессонных ночей с бестолковым залипанием в потолок, до бесконечной изматывающей тревоги в мучительном ожидании, когда непоправимое наконец произойдёт.       Гето время от времени устало смотрит на темнеющие синяки под глазами и спрашивает, всё ли в порядке. Сатору проглатывает колючий комок, царапающий горло изнутри, и мотает головой, отвечая дежурное «нормально».       Он никогда не признается, что дела нихуя не нормально, и тем более не посмеет даже заикнуться о причинах, хотя желание приползти на коленях и жалкой псиной валяться в ногах порой сильнее, чем желание жить.       Потому что лучше укутать беспокойное сердце в нежную броню из самокопания и вымученного молчания, чем так нелепо позволить его истоптать, проебав драгоценную возможность прижимать Сугуру к себе в пылу веселья на общих тусовках, звонить ему по всякой чепухе, соскучившись, и слышать бесхитростную похвалу, от которой волоски на руках встают дыбом.       Лучше прикидываться местным клоуном и придурком, чем хоть на секунду позволить себе слабость быть искренним и ненароком ляпнуть лишнего, чтобы потом жалеть и прятать виноватый взгляд.       Сатору скучает до пиздеца. Не может усидеть на одном месте больше минуты, мается, шарахаясь по городу и вытаскивая с собой Сёко, пока Сугуру на очередном задании; хватается за телефон, как припадочный, стоит тому провибрировать в кармане брюк, и с идиотской улыбкой отмахивается от многозначительного взгляда Нанами, случайно засёкшего его. Тренируется как не в себя — не столько для того, чтобы в следующий раз не продуть Гето, сколько ради того, чтобы занять уставший от одних и тех же навязчивых мыслей мозг. Он влип. Конкретно.       Годжо шлёт к херам сон, когда Сугуру, завершив миссию, звонит ему, чтобы рассказать про свой день, поинтересоваться, как у него дела, и побыть самым скучным занудой со своими нравоучениями по поводу важности отдыха и подготовок к заданиям — Сатору даже тогда слушает его с улыбкой и выпрашивает ещё полчаса, хотя глаза уже закрываются против воли. Он шлёт к херам и все намеченные встречи, когда Гето возвращается, и до поздней ночи торчит у него в комнате, ленивым назойливым котом развалившись на чужой кровати как на своей собственной и отказываясь слезать с неё. В конечном счёте, уходя, Годжо вполоборота оборачивается в дверном проёме и коротко бросает:       — Я скучал.       Дверь хлопает в ту же секунду. Он не хочет слышать ответ. Если этим ответом будет неловкая тишина — особенно.       Сатору готов поклясться, что ни капли он не сильнейший: сильнейшие не пиздострадают по лучшим друзьям, у них не крутит желудок от жгучей ревности, не сдавливает грудь от нестерпимого желания быть рядом, их не душит тоска. В вопросах непрошенных чувств явно тяжело найти кого-то, кто был бы слабее.       С каждым днём становится только хуже.       А потом Сугуру пропадает.       Годжо мечется по колледжу в непонимании, раз за разом тычет блядскую кнопку вызова и спотыкается о голос автоответчика, вламывается в комнату Гето в поисках хоть каких-то ответов и находит абсолютное ничего в лице кучи книг, разобранной постели и аккуратно сложенной на стуле одежды. По ощущениям проходит не меньше вечности, прежде чем Яга-сенсей вылавливает его в коридоре, чтобы рассказать, что произошло.       Душа проваливается в пятки. Это первый раз, когда что-то колет его настолько больно, что в области солнечного сплетения всё болезненно сжимается.       Второй — когда Сёко звонит и сообщает, что она нашла Гето.       Он видел все эти пропущенные. Не позвонил. Не соизволил объясниться. Это ощущается как предательство и бьёт едва ли не сильнее, чем всё, что Сугуру натворил в той несчастной деревне — переварить произошедшее не хватает никаких сил.       Третий — когда Сатору осознаёт, что, похоже, он никогда и не был по-настоящему важен и нужен. Гето с поразительной беззаботностью уходит, даже не оглянувшись напоследок, теряется в толпе, и Годжо не может осознать, кого он хочет прикончить сильнее — себя или его.       Вытянутая рука так и застывает, дрожа подобно осиновому листу, покачивающемуся под лёгким дуновением ветра.       «Если хочешь убить меня — убей. Я не буду возражать, если это сделаешь ты, но убедись, что моя жизнь — единственная, что ты отнимешь»       Он не сильнейший. Ни разу. Потому что продолжит скучать, тревожно заламывать пальцы и каждый невозможно долгий день думать о том, как же невыносимо сильно ему не хватает того лучшего и единственного, которым Гето когда-то был.       Продолжит дальше после того, как несколько лет спустя наверстает упущенное в пустой подворотне, одновременно благодаря и проклиная Оккоцу.