Пропасть

Утро выдалось серым. Сквозь мутное оконное стекло пробивался свет, похожий скорее на отражение тумана, чем на солнце. Воздух в доме стоял тяжёлый пахло старым деревом, свечным воском и чем-то кислым, как будто погасшим дымом от вчерашнего очага. Генри проснулся рано. Дом был пуст и тих. Где-то на кухне лениво капала вода кап… кап… кап. Матушка, как всегда, не поднялась, а отца с самого рассвета не было: он скорее-всего ушёл в церковь, чтобы готовиться к службе. мальчик, стараясь не шуметь, спустился вниз. Половицы под босыми ногами стонали, будто старые кости. На столе стояла половина вчерашней буханки и кувшин с молоком, уже тёплым от комнаты. он нарезал хлеб кривым ножом, обмакнул в молоко и ел молча, стараясь не думать, что ел почти один и тот же завтрак уже неделю. Генри знал, что отец не любит, когда в доме остаётся беспорядок, да и матушка бы подобное не одобрила и потому после еды аккуратно сложил нож, вытер крошки ладонью и вернул всё на место. Потом долго искал свою накидку. она исчезла как он перерыл всё: сундук у лестницы, крюк у двери, даже сунулся под кровать ничего. Полтора часа он бродил по дому, пока наконец не нашёл её в старом шкафу возле икон. Ткань была влажной и холодной, будто её недавно вывесили на улицу. Мальчик не стал задумываться, кто мог туда положить, просто натянул её, завязал тесёмки под подбородком и тихо выдохнул — теперь отец не сможет его отругать. Он выглянул в окно. снаружи всё тонуло в молочном тумане. Сырость ползла по земле, как живая, и казалось, что воздух дрожит. с крыш падали капли вчерашний дождь ещё не ушёл, только спрятался в облаках. Генри вышел на крыльцо. Под ногами чавкнула земля, тяжёлая, впитавшая воду. воздух был холодный, густой, будто в нём можно утонуть. Где-то далеко в лесу завыл ветер, и мальчик на миг остановился, прижимая к себе ворот накидки. он думал о матери. о том, как принесёт ей букет хоть маленький, хоть из мёртвых цветов. И, шагая по липкой тропе, не заметил, как где-то за деревьями снова заш евелилась тень. Дорога к поляне была знакомой и безопасной во всяком случае, так думал Генри. Нужно было пройти между несколькими домами, миновать старый забор у кузницы и спуститься к месту, где трава всегда оставалась короткой, потому что там пасли скот. в стороне виднелся колодец, вокруг которого почти всегда стояли женщины с вёдрами и кувшинами. сегодня там тоже кто-то был, но в тумане всё казалось будто неясным. Фигуры двигались медленно, их голоса приглушал воздух. Впрочем, Генри не боялся он же не в лес шёл. С утра стоял сырой холод. Земля под ногами была липкой, листья слиплись в грязь, и каждый шаг отдавался мягким чавканьем. Мальчик шёл осторожно, глядя под ноги, а мысли снова возвращались к вчерашнему вечеру. он пытался вспомнить, как очутился у пропасти, что видел перед тем, как очнулся в своей кровати. но стоило только начать — в висках вспыхивала тупая боль. Будто кто-то стучал изнутри, требуя, чтобы он не вспоминал. Генри остановился, зажмурился, но боль не проходила. Тогда он просто опустил голову и пошёл дальше. У забора соседнего дома его встретили собаки две, чёрная и рыжая. Они подбежали, обнюхали, потом вдруг, не издав ни звука, бросились врозь, поджав хвосты. Мальчик оглянулся, но за спиной не было никого. Издалека донёсся смех. Детский, звонкий, Наверное, дети из деревни они играли на пастбище. На миг ему стало обидно: раньше он бы, наверное, побежал к ним, но теперь не мог. слишком болели ноги, и вообще ему нужно было сорвать цветов для матушки. К колодцу он подошёл тихо. Несколько женщин переговаривались, вёдра лязгали об камень. Среди них стояла Люси — высокая, стройная, с рыжими волосами, заплетёнными в косу. На фартуке белели пятна муки. Увидев Генри, она улыбнулась. — Господи, Генри, ты ж весь мокрый! — сказала она, ставя вёдра на землю. — И куда это ты один с утра? — Цветов нарвать хочу… для матушки, — ответил он, отводя взгляд. Люси взглянула на него с жалостью, но улыбка не исчезла. – Тогда иди на поляну за пастбищем, там маргаритки ещё не завяли. Только не задерживайся — скоро опять тучи пойдут. он поблагодарил и пошёл дальше, чувствуя, как за спиной у него всё ещё звенит смех. Только теперь он уже не был похож на детский слишком тихий, слишком длинный, будто кто-то повторял его слова шёпотом. Туман становился гуще, и в нём всё труднее было различать, где кончается деревня и начинается поле. но впереди уже виднелась зелёная равнина, поросшая жухлой травой и кое-где усеянная бледными цветами. Люди здесь бывали часто. и всё же сегодня, почему-то, не было никого. Туман начал понемногу рассеиваться. сквозь сероватую дымку виднелись силуэты людей кто-то тащил связку хвороста, кто-то, кажется, собирал в корзину поздние травы, оставшиеся после первых заморозков. Чуть дальше старик в длинном потёртом кафтане вёл за уздечку худую корову, ворчал что-то себе под нос, покашливал. Генри стало спокойнее. Здесь было оживлённо — значит, место безопасное. Он прошёл ещё немного по влажной земле, скользя на глине, пока не заметил несколько крошечных цветков, упрямо пробившихся сквозь опавшие листья. — Ну хоть что-то, — пробормотал он и улыбнулся. — Спасибо и на этом. Он осторожно сорвал пару стебельков, стараясь не повредить корни. Но стоило Генри отвлечься на цветы, как туман снова сгустился, тяжелый и влажный. Казалось, весь воздух вокруг стал плотнее, и дышать стало труднее. он закашлялся Людей больше не было видно последние фигуры растворились в серой пелене. и вдруг ребёнок понял, что остался один. Дороги обратно не было всё вокруг выглядело одинаково: клочья тумана, редкие кусты, чёрная грязь под ногами. Генри прижал к себе скромный букет, стараясь не паниковать, но тишина давила. только где-то совсем рядом, будто издалека, послышался едва различимый шум. Сначала он решил, что это кто-то идёт может, тот старик с коровой. Но шагов не было. шум не приближался. и наконец-то Генри понял — звук идёт не снаружи. Он внутри. Будто в самой глубине головы кто-то шептал, тихо, едва слышно, но отчётливо как если бы говорили прямо под кожей. он замер. Шепот прошёл совсем рядом у самого уха, будто кто-то наклонился, чтобы сказать что-то едва различимое, но слова распались на дыхание. на долю секунды он почувствовал, как кто-то касается его плеча — лёгко, осторожно, почти ласково. Генри вздрогнул и резко обернулся. Позади — никого. он вслушался, сердце стучало громко, словно пыталось перекричать тишину. но больше ничего. Ни шороха, ни шагов. Может, показалось. Может, ветер. Он сжал в руках букет, теперь уже помятый, и сделал несколько шагов назад, стараясь вспомнить, откуда пришёл. Но дорога исчезла, как будто и не было её вовсе. — Есть тут кто? — позвал он дрожащим голосом. Ответом стало что-то вроде стона — глухого, протяжного. Из белесой мглы показалась фигура. Женщина. Она Шла медленно, будто ноги её тянули вниз, к земле. платье в клочьях, по подолу тёмные, застывшие пятна. Волосы спутались, слиплись от влаги. Незнакомка подняла голову и Генри понял, что глаза у неё… закрыты. Нет, не закрыты — их просто нет. Под веками пустота, тень. Мальчик хотел отступить, но не смог ноги будто приросли к земле. Женщина открыла рот и вырвался не голос, а хрип, как будто кто-то пытается вдохнуть под водой. Генри прижал к себе цветы, чувствуя, как сердце рвётся наружу. А потом движение слева. справа. он медленно повернул голову. Из тумана, из земли, отовсюду, начали появляться другие. Сгорбленные, искажённые, с лицами, похожими на старую глину. Кто-то хромал, кто-то тащил ногу за собой. все они шли — к нему. Без слов, без выражения. Как будто их сюда позвали. — Генри… — протянул кто-то среди шепота. Голос был тихим, женским. На секунду ему показалось, что это мать. Но когда он снова взглянул вперёд — мёртвая женщина уже стояла почти рядом. И улыбалась. Не успел Генри опомниться, как Она бросилась вперёд. Её пальцы, холодные и костлявые, вцепились ему в горло, и воздух сразу застрял в груди. он рухнул на землю, не успев даже вскрикнуть. Глаза широко раскрыты, рот судорожно хватал воздух, но ничего, кроме сипа, не выходило. Земля под ним была влажная после ночного дождя холод пронзил спину, одежда намокла почти сразу. Мальчик пытался оттолкнуть её, но её руки будто Пальцы вонзались всё глубже, оставляя красные следы на его коже. Где-то рядом слышался шорох. остальные эти странные, бледные люди — медленно приближались. Генри дёрнулся, пытаясь вырваться, но силы уходили. голова кружилась, сердце стучало сильно, ч гул отдавался в висках. перед глазами всё поплыло куски неба, серые облака, пятна света. Цветы, которые он так бережно держал в руках, теперь валялись в грязи, переломанные, смятые. Женщина с чёрными волосами медленно наклонилась к нему. Из её рта исходил запах сырости и гнили, будто она действительно пришла из могилы. — Ты… будешь принадлежать… нам, — прохрипела она, и губы её растянулись в нечеловеческую улыбку. Из горла Генри вырвался сдавленный звук, похожий на стон. он цеплялся за её руки, за землю, за что угодно, лишь бы вдохнуть хоть немного воздуха. Последнее, что он успел увидеть серое небо, и её глаза, в которых вдруг мелькнул отблеск чего-то огненного, будто отражение ада. Ребёнок уже почти терял сознание, когда хватка вдруг ослабла. Генри захрипел, ртом хватая воздух, будто выброшенная на берег рыба. Лёгкие горели, в глазах темнело, всё вокруг качалось. он дышал, дышал, дышал, будто именно дыхание могло вернуть ему жизнь. Пальцы, что только что сжимали его горло, оставили на коже ледяное жжение. он машинально дотронулся до шеи — под пальцами пульсировала боль, кожа была горячей и влажной. он отползал назад, не разбирая куда. Его ладони вязли в грязи, ногти застревали в мокрой земле. вся одежда была перепачкана, рубашка прилипла к телу, колени дрожали. Ребёнок хотел закричать, но из горла вырвался лишь сиплый всхлип. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Почему? За что всё это с ним? Он хотел домой. К маме. Хоть бы увидеть её — тёплую, живую, рядом. Хоть на миг. Он даже отца хотел увидеть — с его тяжёлым взглядом и вечными упрёками. Лишь бы кто-то был. Лишь бы кто-то спас. А женщина... та, что душила его, теперь стояла поодаль. Её рот был приоткрыт, как будто она пыталась сказать что-то, но не могла. она не одна из тумана вырисовывались другие. Много. Их тела двигались неестественно, как будто кости под кожей ломались при каждом шаге. они приближались друг к другу, собираясь в странную кучу. Руки их переплетались, лица словно сливались в одно, неразличимое, с каждым мгновением всё более уродливое. Туман вдруг стал чёрным, гуще будто сама земля сгнила и поднялась в воздух. из этой чёрной гущи потянулась мерзкая липкая жижа, стелющаяся по земле, и коснулась ног женщины, стоявшей ближе всех. Кожа на её лице стала стекать вниз, как воск с горящей свечи. Генри не сразу понял, что это происходит по-настоящему. он моргнул, хотел отпрянуть, но ноги будто приросли к земле. Следом то же самое стало происходить с остальными. их тела ломались, кости хрустели, одежда и плоть слипались в отвратительную кашу. Руки, ноги, лица всё это перемешивалось, исчезало и снова появлялось в самых немыслимых местах. Кто-то из этих мертвецов ещё пытался двигаться, ползти, но их затягивало внутрь этой чёрной жижи они будто плавились, растворялись в ней, как мухи в смоле. Воздух наполнился гнилым запахом. Так пахнет мясо, забытое на солнце. Генри зажал рот рукой, но его чуть не вырвало. он задыхался от вони, от страха, от того, что всё это происходит перед ним. Его сердце билось слишком быстро, голова закружилась, перед глазами всё плыло. Из этой черноты, из этого месива тел и костей, стало вырастать нечто. Огромное, уродливое, будто гора, сделанная из трупов. оттуда торчали руки десятки рук, судорожно дёргающихся, будто они всё ещё искали, за что ухватиться. Из верхней части вырастали головы их было много, слишком много, все с пустыми чёрными глазницами и раскрытыми ртами. Они шевелились, будто пытались что-то сказать, но выходили лишь отвратительные, булькающие звуки, словно кто-то пытался говорить, захлёбываясь грязью. Эта тварь дышала. с каждым выдохом из неё вырывался пар, пропитанный запахом разложения. Из трещин в её теле сочилась чёрная слизь, капала на землю и шипела, будто обжигая траву. Генри еще сидел, дрожа всем телом. он не мог ни закричать, ни двинуться. грудь сжимала боль, дышать было тяжело, в ушах стоял звон. Мир вокруг плыл, звуки становились всё тише, будто кто-то накрыл его голову мокрым полотном. Он понимал сейчас он потеряет сознание. Потом шёпот, тихий, чужой, прямо в ухо: «Теперь ты наш...» Из клубящегося чёрного тумана вылезло нечто. оно двигалось неровно — то опираясь на все конечности, как зверь, то вдруг поднималось на две, словно пыталось вспомнить, как ходят люди. Тело дрожало, переламывалось, будто внутри него текла густая смола, заставляя всё шевелиться, хрустеть. Несколько голов, слипшихся у основания, поворачивались каждая в свою сторону какие-то без глазниц, какие-то с красными, налитыми кровью глазами, все смотрели на мальчика. Из ртов капала тёмная жидкость, и стоял запах гнили, от которого хотелось оторвать себе нос лишь бы не чувствовать этой вони. Ребенок не двигался.он не смог вдохнуть глубоко. В горле першило, в животе всё сжалось. трясло не от холода, а от ужаса. Хотелось закрыть глаза, но веки не слушались. Хотелось закричать, но голос будто исчез. Существо медленно наклонилось к нему. Кости под кожей хрустнули. Из одной из голов донёсся звук не то стон, не то рвотный рывок, как будто кто-то пытался выговорить слово, но вместо этого из горла вырвалось бульканье. Генри почувствовал, как всё внутри переворачивается. В голове звенело, в глазах плыло. он едва удержался, чтобы не упасть. Всё его тело мелко дрожало, как у маленького зверька, пойманного в капкан. Он хотел спрятаться, просто исчезнуть, стать невидимым. Существо приблизило одно из своих лиц совсем близко. Красные глаза метались, блестели. запах гнили ударил сильнее, и Генри зажал нижнюю часть лица рукой, боясь, что его стошнит прямо на месте. Казалось, чудовище слушает, как бьётся его сердце. И вдруг… оно отпрянуло. Не ушло просто остановилось, выпрямилось, глядя сверху вниз. Как будто думало. Как будто решало — стоит ли тронуть его сейчас. Генри думал Я умру. Не где-то вдалеке, а здесь, на этой сырой земле, среди мокрой травы и грязи, куда сейчас будто врос он сам. Существо может разорвать его на куски, сожрать, растерзать, а остатки кто знает? может, даже не останется тела, чтобы похоронить его как приличного мальчика. Он думал о боли, о том, как холодный сырой грунт прилипнет к коже, о том, что никто не услышит его крика, никто не придёт на помощь. Его маленькое тело дрожало, ноги подгибались, пальцы стискивали грязь, словно это хоть как-то могло удержать его здесь, живым. Почему? Почему именно я? думал он сквозь слёзы. Разве я провинился? Разве Господь недоволен мной, своим слугой? Всё, что он знал о добре и зле, о молитвах и наказаниях, обрушилось на него в одно мгновение. он хотел закричать, но горло было сжато, как будто сама смерть сдавила его голос. Генри закрывал глаза, но не мог потому что это… это чудовище было прямо перед ним, в паре сантиметров, смотрело сверху вниз, и красные глаза светились в тумане. это конец. ощущение неминуемой гибели пронизывало его тело, как ледяной нож, от головы до кончиков пальцев. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, а в груди стоял невыносимый ком – паника, ужас, бессилие. Маленький мальчик дрожал всем существом и мысленно умолял: пусть это просто сон, пусть это исчезнет, пусть это не правда… Но каждое движение существа, каждая его склизкая конечность, каждый звук его странного дыхания говорили ребёнку одно: нет спасения, нет выхода, конец близок. Голоса растаяли в воздухе и слились в одно низкое, тяжёлое, как гром в закрытой долине. они не звучали из одной рта; они исходили одновременно из всех тех лиц, что торчали на туше, и из самой чёрной массы, которая теперь поднималась над землёй. В каждом слове слышалось и мужское, и женское, и старческое, все вместе, как будто заговаривало одно большое, голодное горло. — Генри, — прогремело это хором, и звук упал ему прямо на грудь. — Ты был выбран мною. Твои слёзы тебе не помогут. Я не собираюсь убивать тебя. Мне нужно твоё тело. Слова были просты и страшны тем, как спокойно они прозвучали. они не сулили немедленной смерти, но обещали что-то другое долгую, неотвратимую перемену. Внутри Генри всё сжалось: язык прилип к нёбу, в горле застряла комком просьба о милости, но услышать её было некому. он видел, как одна из голов наклонилась к нему вплотную, лица налезали друг на друга, губы шевелились в едином темпе. Из губ вырывался пар тёплый и вонючий, он бил в лицо, и Генри почувствовал вкус гнили на языке. руки существа дрожали, на их концах торчали какие-то застывшие ногти, склизкие от слизи. оно смотрело вниз. Тварь начала меняться. голова вытянулась, морда была острой, словно клюв. из лба торчали рога большие изогнутые назад и меньшие, как чёрная корона. Маленькие впалые глаза скрывались в тени, и казалось, что они видят каждую дрожь Генри. Передние конечности были длинными и тонкими, с острыми когтями, задние ноги изломаны и копытами впивались в землю. кожа существа была склизкой и жилистой, каждая мышца казалась живой. оно двигалось медленно, почти человечески, но чуждо и ненатурально. Ребёнок же испуганно дёргался всем тельцем, ноги подгибались, горло сдавлено.Паника накатывала, сердце колотилось, в ушах звенело. он взглянул на чудовище, открыв небесные глазки, что блестели от слёз. Глаза покраснели, но он собрал в кулак свою хрупкую от страха смелость. Всё ещё дрожа, как ягнёнок после рождения на холодной траве, Генри поднял голову и встретился с красными зрачками огромного существа. Прочистив горло, он смахнул слезу краем накидки и слабо произнёс: — Моё тело?.. М… Моё тело? Огромная рука существа поднялась над головой мальчика и протянулась к его телу. Когтистая ладонь коснулась мягкой, человеческой плоти около рёбер. Прикосновение было странно тёплым и одновременно чужим, будто сама тьма дотронулась до него. Громкий голос чудовища разнесся, объединяя все лица и голоса существа в единый кошмарный гул: — Да. Именно так. Когда чудовище произнесло эти слова, по телу Генри пробежал лёгкий ток. Это было странное, почти знакомое ощущение не из-за того, что голос существа был невероятно громким и ужасным. казалось, что оно уже было рядом с ним раньше, будто мальчик когда-то ощущал это присутствие, но не мог вспомнить когда и где. Каждая частичка его маленького тела будто помнила демона перед собой дрожь в руках, колючий холод по спине, стук сердца в груди — всё это отзывалось внутренним знанием, которого он ещё не понимал. Генри пытался осмыслить это чувство, но мыслей не было: только страх, и странная, чуждая память о том, что тварь перед ним не пришла впервые. С разных сторон от демона сочилась тьма чёрная, вязкая, похожая на туман, но одновременно чуждая и живая. она струилась вокруг его вытянутого, страшного тела, усиливая ужасающий силуэт. Демон сделал ещё два медленных шага навстречу Генри, и каждый шаг отдавался дрожью по земле и внутри самого мальчика. Когда он оказался ближе, демон выдохнул густой пар, окутывающий Генри, холодный и влажный Чем ближе чудовище подходило, тем сильнее мальчик ощущал странное, тревожное знание: воспоминания, что казались забытыми, начинали всплывать, а руки демона, если их можно было назвать так, провели вдоль щеки Генри, скользя по мягкой, молочной коже. Когти оставляли едва заметные царапины, но мальчик не вскрикнул. он знал, что если сейчас пустит слезу, если ослабит хоть на миг контроль, то разрыдается, и тогда исчезнет всё, что удерживает его в этом мире. Демон утащит его, и Генри осознает это всей душой. Ребёнок держался, цепляясь за своё сознание, словно за единственную ниточку, что связывает его с домом, матерью и хотя бы иллюзией безопасности. Демон приблизил свою огромную морду к лицу Генри очень близко. Его глаза, красные и холодные, всматривались в каждый изгиб лица, в нос, губы, уши, волосы, словно хотели завладеть всем, что ему не принадлежало. Казалось, что демон стремится заполучить не просто тело, а саму душу ребёнка, всю внешнюю оболочку, рассматривая каждую деталь этого крошечного тела. громадные руки чудовища удерживали Генри за плечи, сжимая с силой, которую мальчик не мог ни осознать, ни противостоять. Тьма, дыхание и холодная мощь демона слились в одно ощущение, которое заполняло весь его маленький мир. — Ты помнишь меня, — произнёс демон, голос теперь звучал не как гром, а как множество голосов в одном, хрипло и одновременно странно знакомо. — Ты знаешь меня… давно. Генри ощутил в голове странное щекотание, как будто мельчайшие части его памяти пытались пробиться наружу. — Я… я… — выдохнул он, не зная, что сказать. — Не… не знаю… Мальчик пытался вспомнить, но воспоминания были словно в тумане: тьма, шум, голос… Мы уже встречались… — Ты помнишь. Значит, ты знаешь, что твоё тело — не просто тело. Оно — сосуд. Демон замер над Генри, огромная тварь нависла, красные глаза сверлили ребёнка, словно пытались увидеть каждую клетку его тела. Голос раздался громко, но теперь — медленно, как будто демон говорил прямо с его сердца: — Я вижу всё… — произнёс он, и в его словах звучала странная смесь хищной силы и холодного понимания. — В твоей голове слишком много боли. В твоей душе, в этом маленьком теле, слишком много страха. Генри ощутил, как дыхание застряло в груди, как будто кто-то сжал её невидимыми руками. — Страх, который ты испытываешь сейчас, — продолжил демон, наклоняясь ближе, — это ничто. Это крошечная искра по сравнению с тем, что уже было. То, что было до меня. До того, как я нашёл тебя. Слёзы застилали глаза. он хотел сказать что-то, но язык будто примерз к нёбу. — Я вижу страх потерять… тех, кто тебе дорог. Страх перед одним человеком. Страх, который поселился в тебе глубоко, прочно, словно вбитый в голову гвоздями. Твои воспоминания, твоя боль… я вижу всё это вот твой настоящий страх. — Ты… ты видишь всё это…? — выдохнул мальчик, дрожа, — как… как ты… — Я чувствую всё, что ты чувствовал, — ответил демон. — И то, что ты боишься сейчас, — лишь малое. Всё остальное… спрятано глубоко. Оно кроет тебя изнутри, и только я могу показать. Генри хотел спрятаться, но знал — уже слишком поздно. он сидел на сырой земле, дрожащий, и понимал: страх, который он испытывает сейчас, лишь вершина бездны, в которую он ещё не погрузился. — Я знаю тебя, Генри, — начал снова демон, и каждый звук вибрировал в голове мальчика. — Я знаю всё, что никто не видит. Ни твоя мать, ни твой отец, ни жители деревни. Все твои тайные страхи… все твои мысли, что ты скрывал даже от себя. Каждое желание, каждый страх, каждую слезу, что утаивал. Генри почувствовал странное тепло внутри себя, как будто маленькая часть его ужаса вдруг отпустила. сердце по-прежнему колотилось, тело дрожало, но в глубине сознания возникло осознание: демон не будет скрывать его мысли, потому что он их уже знает. и если это так… значит, демон уже не представляет угрозы в том смысле, что мальчик больше не может быть пойман врасплох. — Ты знаешь обо мне всё… — выдохнул Генри, слабым голосом, почти шепотом. — Всё, что я хотел скрыть… — Всё, — подтвердил демон, наклонив морду так близко, что красные глаза были буквально в двух сантиметрах от лица мальчика. — И потому теперь тебе нечего скрывать. Я вижу тебя целиком. Каждая твоя мысль, каждая слабость, каждое желание… всё это у меня. И вот в этот момент Генри осознал, как паника медленно отступает. всё ещё дрожа, сердце колотилось, тело было напряжено, но внутри появился странный спокойный ток: он понял, что больше не может быть пойман врасплох, что больше нечему его пугать скрыто, что всё уже раскрыто. Мальчик поднял голову. глаза встретились с красными зрачками демона. Сущность всё ещё огромна, ужасна и чужда, и тело Генри всё ещё дрожало от страха, но теперь страх стал ясным, понятным, и потому менее опасным. подсознание шептало: он уже всё знает, больше нечего скрывать — и значит, мне не убежать, но и не погибнуть сейчас. Грязь облепила ладони, рубаха прилипла к коже, горло саднило, глаза щипало от слёз и страха. но воздух наконец снова стал его он мог дышать. Каждый вдох давался с сложно, но теперь в нём не было той судорожной боли, как раньше. по прежнему сидел в сырой земле, словно прирос как растение перед ним огромное, чужое существо. Оно не двигалось, только наблюдало. Генри осторожно поднял взгляд и позволил себе разглядеть демона. Без паники. Без крика. Просто смотрел. Его взгляд скользил по рогам, когтям, по изуродованной морде, но вместо прежнего ужаса внутри было… странное оцепенение. Мысль о побеге промелькнула короткая, отчаянная, но мгновенно погасла. Зачем? он понимал: в отличие от этого создания, у него короткие ноги, слабые, человеческие. Даже если бы он побежал, существо догнало бы его за несколько секунд. А если оно пойдёт за ним в деревню? Тогда всё закончится кровью. люди они погибнут. «Он ведь сказал, что не собирается убивать меня», подумал мальчик, чувствуя, как вновь закололо в груди. «Но что значит — нужно моё тело?» Эта мысль не давала покоя. Забрать тело — значит ли это умереть? Генри представил, как демон съест его, оставит только кости, или потащит с собой вниз, в ад…Но ведь тот сказал, что не причинит вреда. Может, соврал? Мальчик опустил глаза, пытаясь уловить хоть малейшее выражение на лице существа, но там не было ничего, кроме невообразимого спокойствия. И всё же… что-то подсказывало, что демон не спешит. Впервые за всё время Генри позволил себе чуть-чуть осознать происходящее. Он всё ещё ребёнок — и не до конца способен понять весь ужас происходящего, но что-то подсказывало: прямо сейчас демон не угроза. он не движется, не тянется к нему. просто стоит. Смотрит. мальчик, с трудом, но уже ровно дыша, впервые почувствовал — страх не исчез, но отступил, отступил куда-то внутрь, как зверёк, забившийся в нору. А на его месте появилось странное ощущение непонимания, любопытства… и ожидания. Существо медленно выпрямилось, будто наконец решило, что мальчик достаточно надышался. Глаза его всё ещё светились кровавым светом, но голос, когда он снова заговорил. — Я вижу твои воспоминания — демон, будто разглядывая что-то за его глазами. — Они цепляются за тебя, как шипы. Страхи..твои настоящие демоны. рядом с ними я всего лишь тень. Мальчик сжал зубы, всматриваясь в огромное лицо перед собой. Его губы дрожали, но он всё же прошептал: — Ты… врёшь. — Врёт тот, кто боится, — мягко ответило существо. — Я не боюсь. И не лгу. Я просто вижу. Оно вновь протянуло когтистую руку прямо в грудь Генри. — Здесь. Здесь всё твоё. Всё, что ты скрываешь. Даже от себя. — И знаешь, — прошептал демон почти ласково, — я не пришёл забрать твою жизнь, Генри. Я пришёл, потому что ты уже наполовину принадлежишь мне. Ты сам позвал. Генри застыл.руки дрожали. Он не помнил, говорил ли он что-то такое вслух. Может быть, думал. Может, просто мечтал, чтобы всё прекратилось — и мать не страдала, и отец не ты не пренебрегал ими. Но демон знал. — Что… значит… принадлежу? — голос Генри едва слышен, будто каждое проговорённое слово режет горло. Демон наклонил голову, словно задумался, а потом тихо произнёс: — Это значит, что внутри тебя уже есть место для меня. Не созданное мной, нет… — он провёл когтем по воздуху, будто чертя невидимую линию, — созданное тобой. — Когда ты боишься, когда кричишь ночью и сжимаешь подушку, когда хочешь, чтобы всё закончилось — ты открываешь двери. Маленькие, невидимые. И всё, что во тьме, находит путь. Он на мгновение замолчал, разглядывая Генри с почти человеческим интересом. — Ты не просил спасения, Генри. Ты просил тишины. Чтобы всё, что болит, просто… исчезло. Генри стоял неподвижно. казалось, он даже перестал дышать. — Я… я не звал тебя, — прошептал он. — Конечно, звал, — тихо ответил демон. — Просто не словами. Люди редко понимают, что их молитвы и их отчаяние звучат одинаково. Для нас это одно и то же. Существо коснулось виска мальчика — едва-едва. — Я чувствую всё, что здесь. Вижу, как ты сжимаешься от шагов за дверью. Как прячешься под кроватью, когда голоса становятся громче. Я вижу, как ты повторяешь, что всё хорошо, потому что так легче выжить. — Он говорил спокойно, почти сочувственно, и от этого становилось только страшнее. — Ты живёшь в страхе, Генри. и это делает тебя похожим на нас. На нас? Мальчик вскинул голову, его глаза блеснули — и в них впервые мелькнуло нечто похожее на злость. — Я не такой, как ты. — Все так говорят. Сначала. Но со временем страх становится твоим дыханием. Ты не замечаешь, как он заменяет тебе сердце. И тогда, когда ты уже не чувствуешь боли, когда становится по-настоящему тихо… вот тогда ты начинаешь понимать, что я был рядом всегда. Генри медленно поднялся, отряхнул одежду, подошёл ближе и оказался прямо между двумя огромными копытами. Поднял голову. — Это ты… это ты тогда оставил меня около леса, да? — Да. — Зачем? — Потому что тогда ты ещё не был готов. — А сейчас? Я тоже не готов. — Возможно. Но теперь я рядом. Потому что мне нужно твоё тело. — … — И тебе нужен я. Когда ты останешься один — по-настоящему один — тебе буду нужен я. — Как понять один? У меня есть родители. Я не сирота. — Ты знаешь, о чём я говорю. — Демон будто шептал прямо в голову. — Я видел твои воспоминания, Генри. Он наклонился ближе, и Генри почувствовал, как острые кончики когтей едва коснулись его щеки. — Я прожил часть тебя. Ту часть, что не хочет отпускать мать. Существо задержало взгляд — глаза горели, как угли. — А что до отца… — голос стал ниже, почти гулким. — Ты боишься его больше, чем меня. Верно? Генри качнул головой, стиснул зубы. — Нет, это не так! Моя матушка… она поправится. А отец… он просто строгий он любит меня.. — Не ври мне, дитя. Я знаю, что ты его презираешь. Что тебе больно от каждого взгляда, от каждого крика. Ты не хочешь быть похожим на него, но боишься, что уже стал. — Ты пытаешься любить его, потому что должен, — прошептал он. — Потому что ты его сын.. Но хочешь ли ты этого, Генри? Воздух застыл. Ребёнок не ответил. только моргнул, и по щеке скатилась одна прозрачная слеза. Демон замолчал на несколько секунд, будто прислушиваясь к самому сердцу мальчика. Генри стоял, едва дыша, чувствуя, как когтистые пальцы по-прежнему лежат у него на плечах. — Ты понимаешь, — опять подал голос, шёпотом, демон но этот шёпот отозвался гулом в груди, — я прав. Может, сейчас тебе кажется иначе. Может, ты всё ещё надеешься на то, что боль уйдёт, что однажды.. Генри молчал. — Я — часть тебя. Всё, что ты прячешь. Всё, что боишься произнести даже перед молитвой. Я — твоя тьма, твоя злость, твои крики, которых никто не услышал. и никакие молитвы не смогут скрыть меня. Он медленно провёл когтем по груди мальчика, чуть-чуть, будто отмечая место. — Потому что я — ты. И тогда тьма двинулась. Сначала едва заметно, тонкими жгутами, будто дым под кожей чудовища ожил. Потом всё сильнее, пока из тела демона не хлынул густой чёрный туман. он окутал Генри, коснулся одежды, лица, волос скользнул по нему, проходя сквозь ткань, как вода через песок. Мальчик дёрнулся, хотел вдохнуть, но воздух стал плотным, тяжёлым. На короткое мгновение всё исчезло и Густой туман, и чудовище, и даже звуки. Генри стоял на том же месте, но теперь его пальто было сухим, чистым, словно только что купленным. никакой грязи, ни следа крови, ни пыли.только в руках небольшой букет. Свежие, живые цветы. откуда они — он не знал. "Не бойся меня, Генри. Бойся того, что без меня ты останешься один."