Макароны с мазутом

Небо в этих местах пылает чистым ангельским светом, раскалывается от божественных молний и кровавого дождя. Обычные люди здесь не выживают, да и те немногие, кто добираются до Второй Башни, едва остаются живы. Их мир пал, разрушен, а само существование их вида висит на волоске, едва живом, но до безумия упрямом. Здесь ходят Стражи и не цветёт земля. Здесь было начало конца, и здесь же человечество познает свою кончину. И только он может смотреть, чувствовать и наслаждаться. Здесь, в смертельном урагане катаклизмов, он раскидывает руки и вдыхает едкий воздух. Как прекрасна в своём предсмертном виде Земля, как чудно – точно самой изысканной музыкой – чувствуются её последние вздохи и как прекрасны её умирающие хрипы. Как восхитителен этот последний миг, этот мертвенный блеск, отчаянный, блеклый. Здесь так… Хорошо. Вторая Башня качается в порывах смертного тумана. Вокруг кружит тьма, слышится хохочущий лай безликих теней, и даже то, что внутри башни, больше не пугает их. Доброту приняли за слабость, совсем как люди. Как же это до нелепого смешно. Он качается в такт Башне, желая застать её последние мгновения и насладиться агонией тысяч душ. Но Вавилон упрямо стоит на земле, людям не принадлежащей, всеми силами цепляясь за шанс – спасение, упрямо отвергающее саму кончину. Какой абсурд. Из каждого уголка на него смотрят тысячи глаз, извиваясь, безумно визжа и завывая голосом без слов. Тьма кружит у его ног безумным вихрем, лебезя на всевозможные лады, но на ангельский манер так и не попадая. Он улыбается – гремит гром, раскалывая небо на тысячи осколков, и твари трусливо растворяются в небытие. Он почти даже счастлив, осталось только кое-что уладить. Он сияет ярче всякого ангельского света, глаза закрыты, и сама суть удовольствия отражается на его лице, когда он бредёт по бесконечным лабиринтам Башни. Коридор, комната, коридор. Всё это он видит впервые, но точно знает, куда идти. Крылья сами несут его по помещениям на волне чистого блаженства. Дверь, дверь, дверь. А вот и оно. Он вплывает в комнату, – точно Амур на облаке любви, предвкушающе подрагивая крыльями – и смотрит. Во все глаза смотрит своим ангельским нутром, прожигающим насквозь всё сущее. Он пришёл, чтобы освободить их. Похоронить в пепле собственных войн, закопать в братской могиле все их тела, и бросить на надгробие пару вялых цветов. Ибо он есть смерть, он есть спасение. Он тот, в ком нуждается мир. Он – Гавриил. В ушах звенит статичный гул приборов. Уриил висит за толстым слоем полимерного стекла, удерживаемый высокими металлическими штырями и доброй сотней прозрачных трубок. Его плоть давно разъело на топливо, а лицо перестало хоть сколько нибудь походить на человеческое. Честно говоря, таким он Гавриилу нравился больше. Ибо лик нечеловеческий и шёл ему куда больше. С этими пустыми глазницами, осыпавшейся кожей и тощим, иссохшим телом. Воплощение всех людских пороков: жадности, эгоизма и – его любимое – жажды разрушений. О небеса, он прекрасен. На лице Гавриила сама собой расцветает улыбка. – А я ведь говорил тебе. – воркует он нараспев, мечтательно закрывая глаза и кружа вокруг внушительной конструкции. Тело Уриила совершенно статично, только трубки пульсируют от переизбытка энергии, ритмично покачиваясь в такт миганию датчика на стене. Чёрное шипящее нечто вытекает из глаз, образуя на полу вязкую лужу, пузырящуюся едким – до выжженной слизистой – паром. Гавриил смеётся, разгоняя своим сиянием нависшую над Уриилом тьму. Причудливые тени боязливо закручиваются и быстро сбегают сквозь щели в вентиляции. Смех у Гавриила бархатный и звонкий, немного манерный, а улыбка такая приторная и слащавая, что кажется ещё чуть-чуть и у него точно лопнут щеки. Изо рта сама собой вырывается песня. И он поёт. Поёт от какого-то окрыляющего чувства, вдруг захлестнувшего все фибры его души. И песнь эту можно сравнить лишь с убиенным воем. Звук высокий, чистый, на языке ангельском, и он так похож на молитву. Только вот поёт Гавриил совсем об обратном. В его речах “убей”, “умри”, “освободись”, звучат чаще, чем за всю вечность звучали из ангельских уст. Эта песнь – настоящая ловушка, последний зов птицы, захлебнувшейся нефтью на пепелище человечества. Вой животного, сгоревшего заживо на руинах прежнего мира. А голос волшебный, совсем ангельский, манящий. Слова из его рта текут столь размеренно, а речь выходит столь складной, что он удивляется как сам ещё не поверил в это за столько-то лет убеждений. Он поёт, трепетно рассматривая места крепления трубок. Цепляя сосредоточенным взглядом каждую шероховатость ангельской кожи. То, что осталось от этой плоти – обуглившаяся масса, чёрная гарь, пульсирующая вокруг железных ободков. Уголки губ сами подползают к ушам. Гавриил останавливается перед самым лицом и с настоящей чеширской улыбкой наклоняет голову. По телу Уриила одна за одной бегут почти осязаемые волны энергии, искрящиеся около каждой трубки. – Давай, брат, – шепчет Гавриил, проходясь руками по изуродованной коже. Энергия, чистая, концентрированная, бурлит под поверхностью, просачиваясь в места касаний. Кожа Уриила дрожит от напряжения, взгляд мутный, невидящий, и реакции на слова Гавриила совсем никакой. – Спаси человечество. Спаси людей. – шепчет сладко, тихо, скользя руками по спине, оплетая пальцами чужую шею. – Они заслуживают спасения. Заслуживают быть спасенными. Уриил не смотрит на него, не подает никаких признаков жизни. – Не слушаешь? В любой другой ситуации Гавриил подумал бы, что слышать его не могут: уши не успевают восстановиться, а часть черепа и вовсе кажется прогнившей до самого основания, обнажая совершенно нечеловеческий каркас. Но это ведь великий Уриил – архангел Господень. Уж он услышал бы, даже не будь у него головы. Даже находись он в другом измерении и пространстве. Ангелы обречены слышать мольбы. – Не могу. – отвечает Уриил, и голос его невозможно спутать ни с чем иным: скрежет, лязг, резкий, безжизненный. Мольба, смирение, отчаяние. Так звучит ад, и Гавриил слишком хорошо знает этот звук. Касание – и трубки на шее растворяются в небытие. Гавриил проводит по позвоночнику до самой спины, срывая металлических змей, намертво присосавшихся к ангельской плоти. Едва касаясь очерчивает места их крепления. Ни единого шрама, как всегда. Его регенерация безупречна. Уриил вдыхает, судорожно хватая ртом воздух. Почерневшие конечности мгновенно покрываются слоем свежих тканей. Лицо вновь обрастает той мягкостью, нежной и хрупкой, смотря на которую даже душа Гавриила, по его собственным выводам – давно безжизненная и холодная, теплеет от какого-то далёкого чувства, от которого человечество хочется то ли спасти, то ли добить самым негуманным способом. Уриил смотри на него обречённо, но в тоже время смиренно, словно ягнёнок, который точно знает, что его ведут на убой, но сопротивляться не хочет, просто потому, что такова его суть – быть ягнёнком на жертвенном алтаре в секте сумасшедших оккультистов. Взгляд его пуст и одновременно полон эмоций, примерно такой, как люди привыкли изображать у Иисуса на картинках. Он устал. И всю эту усталость, все муки, до которых даже Гавриил не смог бы додуматься, видно в этих глазах: белёсых, напрочь выцветших от слёз. Словно уже мёртвых. По-настоящему мёртвых. Не как у трупов с их стеклянным взглядом, а душ, расколотых на части призраков, бродящих по бездонному миру чистилища. Смирение, отчаяние, покорность. Гавриил смотрит на него и видит отражение своей собственной сути. Как покорен Уриил, и как жалко выглядит он – один из архангелов, отчаянно цепляясь за человечество, пытаясь спасти давно и безнадёжно обреченных тварей. Людей рождается бесчисленное множество, и весь их вид не стоит даже доли Божьего внимания. Бог – на все реальности и измерения один, архангелов – всего восемь. И как же глупо одному из них жертвовать собой ради человеческих отродий. Как несуразно одно только его желание воззвать к благоразумию у эгоистичных тварей, не способных услышать простой истины. Если падёт архангел – содрагнётся реальность и все миры погрузятся в хаос столь ужасный, что он коснётся даже чистилища. И всё ради горстки надоедливых муравьев. Как жертвенно, как безрассудно. Гавриил смотрит в эти некогда голубые глаза и где-то глубоко внутри него колышется тонкая нить чего-то странного. До ужаса похожего на людское сочувствие, но никак им не являющееся. Он знает. При сочувствии не возникает желания до конца своих бессмертных дней смотреть на то, как единственная надежда человечества медленно угасает. Не сочувствие. Скорее некая… Извращённая его версия. Странно. Очень странно. При всей своей убогости Уриилу хочется помочь даже ему. Как только люди посмели пустить такой дар на топливо. Хотя, будь он человеком – наверняка, сотворил бы и не такое. Потому, что у людей нет совести, нет сострадания, нет даже их задатков в этих намертво прогнивших душах. Ничего кроме вездесущего эгоизма в безвозвратно гнилых умах. И у него бы не было. Природа отняла бы те немногие крохи, что ему удалось сохранить сейчас. Уриил… Сколько энергии он уже отдал? Скольких воскресил? Скольких его заставили воскресить? По его собственной воле, по безрассудной, отчаянной глупости. Палец Гавриила, водящий по святой плоти самого сострадательного ангела, вдруг дрогнул – мелкая, предательская судорога, которой не было места в его безупречном блаженстве. Он замер, изучая свою конечность с холодным удивлением. Откуда? Что это? Злость..? Краткий укол раздражения где-то под рёбрами, ничего более. Но ему это не нравится и сам не понимает, почему. Откуда это мерзкое чувство, резко отдающее в область агрессии? Может это от того, что Уриил пытается спасти вид, который по всем правам принадлежит ему – Гавриилу, и который освободить должен он и только он? Но что-то едкое, скребущее на грани сознания, проскальзывает в поток его нескончаемых мыслей и намертво вплетается туда, твердя, что совсем не из-за людей он так злится. Не из-за ревности к ним возникает желание обрушить на Землю всю ангельскую мощь. Нет… Здесь что-то другое и гораздо более значительное. Неужто из-за брата? Из-за этого самоуверенного мазохиста так внезапно вспыхивает в его давно мёртвом существе ярость? Да на него даже смотреть должно быть противно, или, на худой конец, забавно. Гавриил ведь предупреждал и тут надо же: сам архангел Уриил не слышит простой истины. Откуда такая непробиваемая вера в собственную правоту? Уподобился, что ли, своим любимым людям? И хотя ему сейчас и противно и весело, и, признаться, даже немножечко интересно, всё это тут же глушится самым непонятным ему чувством, притом чертовски сильным и действенным: глядя в эти мутные глаза хочется чего-то странного, будто даже… Поторопиться, закончить наконец, освободить. И людей, и брата заодно. Но он столько лет вынашивал свой план, столько времени потратил на его воплощение, смакуя каждый миг человеческих неудач, и тут вдруг… Торопиться? Интересно… – Ты знал, на что идёшь. Глаза, выцветшие, заплаканные, поднимаются на Гавриила, и что-то вдруг щёлкает внутри него. Невидимый переключатель. Он хватает Уриила и тянет на себя. Тот падает ему на колени, сворачиваясь в клубок и закрываясь только-только отросшими крыльями, большими, пушистыми. Идеальными. Ни в какое сравнение не идущими с тонкими и блеклыми обрубками Гавриила. Уриил не дрожит и не трясётся, хотя ему очень холодно и зябко. По щеке катится одинокая слеза. – Ты первый, кто вытащил меня оттуда. Первый, кто проявил сострадание. Это же… “Смешно”. Гавриил знает, хоть и не слышит. И правда – смешно. В его грандиозный план по освобождению человечества вдруг вклинился тот брат, на вмешательство которого он рассчитывал меньше всего. Пришлось вмешаться и подтолкнуть людей, а теперь вот ещё раз – спасти нерадивого сородича. Как много лишних вмешательств. А ведь не лезь Уриил на рожон – всё могло бы кончится гораздо быстрее и обойтись без потерь. По крайней мере значительных. Последние трубки отлетают с характерным хлопком и в комнате вдруг загорается красная лампочка, где-то под самым потолком. Гавриил едва ведёт бровью и стекло в одно мгновение лопается, но осколки до них так и не долетают. Гавриил запускает руку в чужие волосы и думает. Думает-думает-думает. Волосы мягкие, как шёлк, и светлые-светлые, как солнечный луч. Пальцы совершенно естественно вплетаются в волнистые пряди, почти светящиеся от энергии, которая впервые за долгое время находит своё законное место в теле Уриила. Откуда вдруг эти эмоции? Глупые и совершенно несуразные. Человечество же почти в его руках. Ещё немного и даже Уриил не сможет поддерживать в них жизнь. Как только сам не поймёт. – Это ты развязал войну. – побеждённо шепчет Уриил. Гавриил довольно – точно кот, стащивший с хозяйского стола кувшин сметаны – косится на него, гордо вздёргивая подбородок: – Я. – сжимает руку в чужих волосах чуть сильней, чуть настойчивей. Становится ещё смешнее от осознания всей ситуации. Он, натравивший людей друг на друга, пришёл спасать того, кто хочет этих людей остановить. Какая прелесть. – Ну же, брат. Мы боремся за две разные истины. – Уриил молчит. – Только вот моей люди следую куда охотней. – Гавриил ловит его слезу и чувствует резкий всплеск энергии. Слеза архангела… Одной такой хватит чтобы оживить целый город. Или уничтожить всю страну. Настоящая ядерная бомба по ангельским меркам. Хотя люди до такого применения вряд-ли додумаются. Гавриил сосредоточенно трёт влагу меж пальцев. Ну ничего, ему больше достанется. – Они не хотят тебя и твоей истины. Они хотят быть мной спасёнными. – он резко сжимает кулак, впитывая живительную влагу, высасывая из каждой её частички энергию. – Ты только глянь – они не переживут эту катастрофу! Какие ещё тебе нужны доказательства? – Но я… – Ты, конечно, оттянешь их гибель, но предотвратить не сможешь. – А если… – Не будет “если” или “вдруг”. Только “когда”, и вполне уже обозримое. Гавриил вдруг понимает, что, пожалуй, впервые за вечность, в нем пробудилось что-то кроме этого азартного желания везде и всюду сеять хаос. Конечно, эмоция далеко не положительная, но по сравнению с прошедшей вечностью – колоссальный прогресс. И из-за кого? Уриила? Подумать только. Хотя, не настолько это и неожиданно – он всегда питал к Уриилу слабость. Улыбка вмиг растягивается на лице, глаза вспыхивают азартом. Его истинная форма просачивается наружу. Как интересно… Гавриил опасно щурится. Он смахивает внезапное наваждение, прячет обычной безмятежностью внезапные эмоции, на которые он уже и не смел надеяться, и склоняется вперёд, к лицу Уриила, выворачивая под неестественным углом шею. – Урии-и-ил… – Нельзя. – еле шепчет, ощупывая фантомные раны. Кожа идеально чиста, но он настолько привык к их присутствию, что продолжает чувствовать ритмичные движения трубок, вгрызающихся намертво в вечно живую плоть. Взгляд пустой, полный чистого ужаса, но он продолжает покрывать тех, кто сотворил с ним такое. – Нельзя? – Гавриил притворно огорчается, надувая губы. А сам смотрит странно, недоверчиво, буравя проницательным взглядом мутные от отчаяния глаза. Осознание вдруг ударяет по голове, взгляд Гавриила резко проясняется. Глаза сами щурятся в чистом предвкушении. Он смягчается и смотрит будто даже с сожалением. – Не хочешь, да? – Не хочу. – вторит Уриил. – Не буду. Так-так-так, вот и хвалёное сострадание. Откуда только взялась такая мерзость в его любимом брате. – Ну же, давай. – подстрекающие тянет Гавриил. – Пуф! И всё. Ты – единственное, что мешает человечеству освободится. – Умереть. Пожалуйста, называй всё своими словами. – Освободиться, брат. Спастись… Гавриил ведёт в воздухе рукой, будто обводя горизонт. Будто вместо бесконечных пластин железа и пластика под его взглядом простираются гектары живой природы. С его руки сыпятся яркие искры, так похожие сиянием на звёзды в небе. Уриил едва смотрит. – Спастись… Уриил и рад бы уйти отсюда, оставить ужасную машину и отправиться ведать истину людям. И самое главное – он может. Не настолько ещё развились человеческие существа, чтобы удержать архангела. Уриил может легко избежать стальных тисков великой машины. Но не хочет. И всё этот... Эрнстманн, чтоб его. Грозит пустить в расход обычных людей, если Уриил вдруг посмеет уйти. Обычный человек, а самомнение покруче божественного. А приблагороднейшему брату Гавриила лишь бы сохранить лишнюю муравьиную душу. Как странно. И как… Интересно… Поистине интригующе. – Не хочу. – Не хочешь освободится? Не хочешь спастись? Что, надумал стать новым Иисусом, брат? И ведь попробуй только этого клопа человеческого тронуть – Уриил сам Гавриила на шашлык разделает. Ведь даже при всей своей убогости он – один из восьми величайших воинов всего мироздания, “огонь и свет Божий”, и дерётся не хуже Михаила, а тот умеет задать жару. – Да только Иисус был человеком. Тебя Отец на растерзание не отдаст. А может стоит все таки с ним сразиться? Уж после такой битвы они человечество точно освободят. Землю покроют магмой и кровью, а если повезёт вообще её пополам расколят. Ох и заварушка будет… – Я не буду с тобой драться. – как неожиданно и главное: кстати. – Не на Земле. Гавриил нарочито обиженно надувает губы. Не на Земле. Пф, нашелся шантажист. Ему “не на Земле” и не шибко надо. – Как угодно. – но в голосе слышится отголосок обиды, такой ребяческой, детской. Уриил больше ничего не говорит. Устал или думает, или ещё чего. Гавриил щурится на него. Ну же, давай. Второй рукой он проводит по чужим крыльям, ритмичными движениями пальцев зарывается в пух, ощупывая каждое перо, каждую неровность. Уриил вздрагивает и отводит взгляд. Гавриил не может совладать с собой от восторга и, повинуясь внезапному порыву, сжимает крыльевой сустав. Всего на мгновение, но Уриил вдруг замирает, его взгляд стекленеет, а тело полностью обмякает в чужих руках. Совсем как скот, который оглушили перед тем, как слить кровь. Надо же, рефлекс? Интересно. Видать и крыльям его досталось. Ох уж эти люди, ничего святого. Гавриил едва сдерживает смешок. Святого, у людей, ну да. В тот момент, когда ладонь сжимается на чужом крыле, его палец вновь дёргается, ведомый, уже начинающей становится привычной – надо же – судорогой. Гавриил подмечает это со странной отстранённостью. Холодно, но в тоже время несколько любопытно. Что ещё такого может случится из-за действий его брата? Его лицо рассекает острая улыбка, не имеющая ничего общего с привычным пониманием радости или счастья. Он гладит Уриила по волосам, крыльям, обнимает руками, позволяя уткнуться в шею и наконец ощутить родной запах благодати, нежно проводит по щекам, очерчивая фантомные дорожки слёз, так и призывая заплакать и отдать ему их энергию, если уж он так торопиться с ней расстаться. Руки Гавриила нежные, а голос ласковый, но настойчивый, направленный на то, чтобы сломать барьер и заставить одуматься. Ведь даже вера Уриила не так безгранична, как человеческая глупость. Слова ласкают его слух самыми нежными тонами, только вот их содержание вгоняет в последнюю степень отчаяния. Гавриил помнит, где крепились в его брата трубки, куда втыкались штыри и как выглядело лицо. Он проводит по этим местам и напоминает о каждом шраме, о каждом событии, принесшим его, бесчеловечности людей, говорит о времени – слишком позднем – и обстановке снаружи, о смерти, о приближающемся конце, об уровне энтропии, поднятом людьми до совсем уж смешного показателя. Прикосновения невесомые и тёплые, как летний бриз, но доставляют Уриилу самую ужасную боль. Такую не мог доставить даже Эрнстманн, даже весь людской род, вмиг против него ополчившийся. Разум Уриила трогает уныние, и это краткое прикосновение вмиг пропитывает всю его душу, отравляя апатией саму суть. Он начинает сомневаться, опускать руки, на грани сознания мелькает мысль бросить это всё. Уголки губ Гавриила тянутся к ушам. Да, вот так, ещё немного… Он оставит эту глупую затею, Землю, его людей, и, чего уж таить от самого себя, сам станет свободным. Глядишь, и про Эрнстманна своего забудет. А там уж Гавриил его… – Брат… – тянет Уриил, хватаясь за него, и в его глазах немой вопрос. Конечно, никакой он этому огню и свету Господню не брат, и всё же… Он укладывает голову Уриила на колени, позволяя погрузиться в мысли и окончательно утонуть в отчаянии. Тот не шевелится, лежит как убитый, хотя они оба знают, что архангела не убить никакими способами. Впрочем, люди знают это ещё лучше, в конце концов, у них была о-о-очень долгая практика. Черты лица Гавриила немного разглаживаются, он откидывается назад, довольно улыбаясь сам себе и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Он опять поёт свою песню. О муках, о страданиях, его и человечества. О эгоизме и порочности, и наконец – освобождении. Только вот ангелы не умеют петь.