Пропасть

      Всё слилось в одну сплошную серую муть, прорезаемую редкими вспышками боли. Оливер падал. Падал так, что закладывало уши от ветра, что мантия оглушительно хлопала и била по ногам до синяков, а воздух яростно толкал его в спину. Оливер падал.       Оливер кричал, но не слышал собственного крика. Только свист ветра в ушах и его хлесткие удары через одежду. У Оливера немели руки и сводило пальцы, затекала спина и дрожали ноги. А Оливер падал. И конца этой пропасти с жутким названием «война» не было. Только бьющий по спине ветер и занемевшая спина. Оливер падал.       Падал.       Падал.       И всё никак не мог упасть.       Оливер уже даже не помнил, когда это всё началось. Когда привычная почва покачнулась под ногами и ухнула в бездну, оставляя после себя только еле слышное эхо. Раз, и в груди болезненно ёкнуло сердце, страх сводил внутренности, а он уже падал и даже не мог ничего сказать.       Оливер не знал, в какой момент всё началось для него.       С воплощения Тёмного Лорда — о котором тогда ещё никто не знал? С погрома в Министерстве, когда о возвращении Того-кого-нельзя-называть трубили на всю магическую Британию? С убийств сотен невинных магглов?       Оливер не знал. В какой момент он вступил в Орден Феникса и фактически оказался на передовой?       Не знал в какой момент всё началось для них.       В какой момент вообще появились они.       Просто однажды он стал падать не один. Его пальцы оказались переплетены с пальцами Флинта. В тот момент падение словно замедлилось… как ему показалось.       Нет, под ноги не вернулась привычная твёрдая почва, не появилось уверенности в завтрашнем дне, и никакой надежды… Хотя, нет. Надежда. Вот. Надежда, пожалуй, появилась.       Потому что когда Оливер смотрел в его глаза, он не мог представить, что всё это — война-война-война — не закончится никогда. Это казалось просто немыслимым.       Флинт стал для него островком странного спокойствия. Такого необычного, тревожного и мутного, но Оливеру хватило и этого. Хватило необоснованной, но крепившейся с каждым днём веры в то, что всё изменится. Что это пройдёт. Что война закончится. Волдеморт будет повержен.       Оливер не перестал падать, нет. Неизвестность всё ещё поджидала его за спиной, толкаясь резкими порывами ветра. Но в его жизни наконец появилось что-то статичное. Постоянное. Растекающееся теплом, бегущим от кончиков пальцев, сжатых чужой ладонью, под грудной клеткой.       У него появились объятья, прикосновения, поцелуи. Разговоры. Что-то простое и до удивления приземляющее, что-то, отчего затихал гул ветра, а неизвестность под спиной переставала пугать.       Другими словами: у него появился Флинт.       Вот уж с кем Оливер не ожидал оказаться на одной стороне. Это было непривычно. Но Оливеру не хватало этой неколебимости, которой обладал Флинт. Этой основательности и настойчивости. И спокойствия, которым Оливер не мог похвастаться после начала войны. Но рядом с Флинтом всё мало-помалу стало по-настоящему правильным, таким, каким оно едва ли могло быть на войне.       Оливер не ожидал — ни того, что Флинт отречётся от своей семьи и выступит против них, ни того, что война не помешает ему быть с Оливером вместе, ни того, что это окажется именно тем, чего Оливеру так недоставало.       Что выяснится, что после стычек — удачных или не очень — в объятьях Маркуса ночи перестают быть нервными и бессонными, что рядом с ним отступает постоянный страх, а постоянным становится что-то другое. Что-то тёплое, почти обжигающее, разгорающееся под рёбрами самым настоящим пожаром. Что-то, что, вроде как, было чувством.       Оливер не решался формулировать это. Да, Маркус неожиданно стал постоянной, устойчивой частью его жизни, в которой уже давно не наблюдалось постоянство, но какой бы Маркус ни был скалой, как бы ни укрывал он Оливера от ветров и невзгод, почва под их ногами была слишком зыбкой… Даже…       Её не было.       Всё снова рухнуло вниз. Всё быстрее, быстрее и быстрее. Ему внезапно стало, что терять — пусть он и никак не называл это что.       За грудиной закололо мерзкое чувство ужаса.       Вместе падать оказалось ещё страшнее. Падать и не знать, когда это закончится. Каждую секунду ожидать последнего удара. Каждую секунду оставаться в живых. Снова и снова продолжать существовать в этой серой мути. И снова падать.       Оливер не знал, когда это закончится. Не знал, не мог знать и, наверное, не хотел. Точнее, до самого последнего дня ему хотелось бы узнать, где он — конец? Сколько ещё лететь вниз сквозь эту беспроглядную серую муть? Когда они разобьются? Или, быть может, взлетят? Сколько ещё Маркус будет оставаться единственной неподвижной и стабильной частью его жизни? Просто узнать, сколько им ещё в этом аду осталось? Когда можно будет спокойно выдохнуть? Когда прекратится это безумное падение, а солнце разгонит серый мрак? Когда это всё прекратится? Когда-когда-когда?       А когда узнал, то знать больше не захотел.       Но было уже поздно. Он закрывал уши от ветра, от криков, возможно, от своих собственных. Закрывал глаза, чтобы не видеть этой серой пустоты, зажимал рот, давясь всхлипами. И только повторял, повторял, повторял одно и то же слово. Ложь.       Ложь.       Ложь.       Вы все врёте.       Врали газеты, врали амулеты, врали очевидцы. Врало судорожно сжимающееся сердце, врало критическое мышление. Врало всё вокруг.       Он даже не знал, когда всё началось, зато прекрасно знал, когда это закончилось.       Он наконец почувствовал твёрдую почву под ногами. Ощутил какую-то уверенность. Уверенность, которую он бы не хотел ощущать никогда.       Каждую секунду того дня осознавал то, что это он — конец.       Зачем ему почва под ногами, если он упал туда с размаху, если от него остались только разбросанные по камням внутренности и переломанные кости? Зачем ему эта определённость, эта уверенность, эта чего-он-там-ещё-хотел, если его это падение уничтожило? Зачем ему нужно было что-то ещё, если ему нужен был Марк?       Оливер осознал это, когда Марк только проснулся. Когда тот с утра обнял — до дрожи, до ломоты в костях крепко — и мазнул губами по лбу. Оливер тоже обнял его в ответ, но не слишком крепко. И почувствовал.       Его будто прошило разрядом молнии от головы до кончиков пальцев, и руки опустились сами собой. Оливер оглядел Маркуса, и сердце снова болезненно сжалось.       — Я… — начал было он, но Маркус перебил его.       — Я вернусь, и мы всё обсудим, хорошо? — Маркус оставил лёгкий поцелуй на его виске и чуть потрепал по волосам. У Оливера едва хватило сил, чтобы мотнуть головой, сглатывая слёзы.       В груди росла болезненная уверенность в том, что он не вернётся.       Не вернётся.       Это было глупо, но Оливер ничего не мог с собой поделать. Ему следовало оставаться разумным, ему не следовало волноваться и подвергать себя и остальных опасности.       Поэтому Оливер ничего ему не сказал. Но Марк всё заметил. Не понял, не почувствовал, не ощутил опасной близости земли, но уловил его настроение. Поддержал.       — Всё будет путём, Олли, — Марк со всей силы ударил его по плечу, криво и широченно улыбаясь. — Неужели ты зассал? — подначил он, на что у Оливера получилось только выдавить кривую улыбку и несколько раз мотнуть головой, мол, нет, не зассал.       Чувство никуда не ушло, но Оливер промолчал.       Мерзкий червячок сомнений позудел в лопатке, одаряя кость холодом, и там же улёгся, чуть под ней, успокоенный и задобренный ладонью на плече и уверенностью в глазах Марка.       Оливер понимал, что это — всё, но промолчал. Наверное, он всегда был параноиком, а Марк был его скалой, помогавшей ему оставаться в реальности и укрывающей от тревожных мыслей.       Так и тогда Марк не дал червячку разрастись в полноценную змею-панику, которая заполнила бы Оливера всего изнутри, проникая в вены и органы. Но почему так ломило и сводило кости, почему так истерично-болезненными рывками сжималось сердце, почему горло перехватывало в болезненном спазме, а на глаза наворачивались тяжёлые слёзы, для Оливера оставалось загадкой. Раньше его пугало само падение. Теперь стало понятно, что бояться стоило приземления.       Язык потяжелел, будто испещрённый сотнями крошечных порезов. Оливер попытался что-то сказать. Но это было глупо.       И он промолчал. Позволил Флинту успокоить себя, «это всё от недосыпа, я поговорю с Алисией, чтобы у тебя было меньше ночных патрулей», позволил Флинту уйти, а себе — лечь спать.       Интересно, можно ли было тогда что-то изменить?       В любом случае.       Он ничего не сделал. Ни тогда, когда ещё можно было сделать, ни тогда, когда стало уже слишком поздно. Даже несмотря на то, что с каждой секундой отсутствия Марка ощущение непонятной тревоги невообразимо нарастало — каждый миг казалось, что больше уже некуда, и каждый следующий он будто проваливался в пучину отчаяния, ещё более глубокую и беспощадную, чем раньше.       Скалы, защищавшей его от этих штормовых волн, больше не было. И его захлестнуло с головой.       Это был даже не страх. Жуткое, жуткое чувство, от которого хотелось выть и кататься по полу, содрогаясь в рыданиях. Без причины. Тягучее, тяжёлое чувство под рёбрами прижимало его к земле, сводило с ума.       Причина появилась. Но не сразу.       Марк не вернулся к концу дня. Оливер напросился в ночной патруль, чтобы хоть куда-нибудь выплеснуть преследовавшую его нервозность — волны бились-бились-бились о каменистый берег. Накатывали и тут же отступали. Хотя на заданиях задерживались часто — особенно при путешествиях через порталы.       Но на рассвете лагерь патрулировали уже другие, а Маркус так и не вернулся.       Оливер спрашивал об этой операции у лидеров лагеря, но те только разводили руками. Алисия была с ними в хороших отношениях, и Оливер догадывался, что она попросила, чтобы новости ему сообщали помягче.       Как будто он сам ничего не понимал.       Для отправляющихся на вылазки такие ситуации не были редкостью. Конечно, возвращались не все. Оливер прекрасно это знал. В конце концов, они были на войне. Глупо было надеяться, что все доживут до её конца. И это Оливер тоже знал. И то, что Орденовцы рисковали своей шеей на каждой стычке с Пожирателями. И то, что те, кто не возвращался через несколько часов, обычно оказывались мертвы.       Пожиратели Смерти никогда не славились миролюбием.       На тот момент Оливера этот факт волновал уже мало. Он предпочёл придерживаться теории, что Маркус не смог воспользоваться порталом, бежал, а теперь вынужден скрываться в какой-нибудь затерянной деревушке — быть может, под антимагическим куполом или с заклинаниями слежения — и не может вернуться в лагерь, чтобы не подвергнуть всех опасности. Можно было даже допустить, что он ранен. Или находится в плену. Версий было много, но с каждым прошедшим днём его отсутствия они становились то слишком не реалистичными, то чересчур пугающими.       Оливера это не тревожило. Его утопило спокойствие, больше напоминающее оцепенение, и жуткое чувство непонятной уверенности, преследовавшее его в день ухода Марка, ушло. Лёгкие наполнились водой. Каменистый берег остался далеко, рядом было лишь неровное дно. Упещрённое острыми камнями дно пропасти, в которое он влетел со всего размаху.        Блаженные несколько недель он прожил, умудряясь почти не задумываться об этом. Так, только днями сидел у радиоприёмника Алисии, выкручивая звук погромче во время Поттеровского дозора. Мелочи. Алисия пыталась говорить с ним по этому поводу, аккуратно пытаясь выяснить, ждёт ли он Марка. Всё ещё.       Оливер ждал. На морском дне его ноги обвивали водоросли, мерно колышущиеся под водными потоками, от которых его больше ничто не защищало. Его тело на дне пропасти загнивало и покрывалось трупными пятнами. Новой формой стабильности — неверной и зыбкой — стало ожидание.       А потом не стало и её.       Наверное, виной всему было то колдофото. Оливер царапал внешнюю поверхность запястья, с силой вцепляясь в него и сжимая. Грудь сдавило жёстким железным корсетом, дышать не получалось.       Он не верил.       Ещё неделю назад он обнимал тёплого и живого Марка, а теперь от него остались только несколько смазанных колдографий в Пророке и часть вещей под общим тентом.       Подземные течения резво подхватили его и принялись остервенело бить о камни.       Но жизнь Оливера — настоящая, хотя и кажущаяся теперь нереальной — продолжалась. Продолжалась жизнь в лагере и в Ордене Феникса, и во всей Британии — и магической, и нет. И Оливеру следовало продолжать тоже, даже если его кости на дне пропасти клевали стервятники.       Даже если с ним больше не было Марка. Только его вещи.       Если бы Оливер был эгоистом, все его мантии, свитера и штаны тут же бы незамедлительно отправились в топку в нелепой попытке убедить самого себя, что их обладателя не было и никогда не существовало. Но Оливер в первую очередь был партизаном и членом Ордена Феникса, поэтому он аккуратно сложил все его вещи в дорожную сумку — и часть своих, оставлять которые было слишком больно — и отправил их на более северную точку соприкосновения, где они определённо были нужны. Отправил и забыл, но только про вещи. Про колдофото забыть не получалось.       Ту газету ему принесла Алисия. На первом развороте во всю страницу располагались огромные чёрные буквы «ПОЙМАН ПРЕДАТЕЛЬ КРОВИ», а чуть под ними — изображение подвешенного за запястья тела, раскачивающегося на берёзе. Оливеру хватило одного взгляда, чтобы определить, что это тело принадлежало никому иному, как Маркусу Флинту. Одного взгляда хватило, чтобы воздух сжался в груди и осел тугим комком внизу живота.       Марк, вытянувшийся под собственным весом и будто одеревеневший, казался ещё выше, чем он запомнился Оливеру. Это колдофото почти не двигалось — чуть покачивались листья деревьев, гонимые несуществующим ветром за краями изображения, и самого Марка иногда будто сводило судорогой — от кончиков пальцев ног до подвешенных запястий. Хотя, возможно, это тоже был какой-то особенно резкий порыв ветра.       Оливера прошило — будто волной швырнуло о дно — одновременно с Флинтом на картинке, и это даже заставило Алисию схватить его за руку и сесть перед ним на корточки. И только в этот момент понял, что он сидел на земле, что затылок был рассечён несколькими ветками сосны, на которую он сейчас опирался. Анжелина аккуратно отвела от него руку с зажатой в ней газетой и крепко обхватила его за плечи. Оливера хватило только на нервную попытку высвободить из захвата руки, которая обнаружила расцарапанную всё той же сосной спину, поэтому он замер. Спину и затылок саднило, а лицо Алисии начало расплываться вместе с лесом и тонкими сосенками. Горизонт покачивался, нестерпимо ярко пульсировало и мерцало солнце, кажется, со всех сторон, резало глаза и проходило дальше в мозг, тонкими иглами ударяясь о стенки черепа.       Волны били и били, метались и рвались. И рядом с ним больше никого не было. Больше не было эфемерного чего-то, чему он не мог подобрать названия. Больше… больше не было ничего.       — Я тебя люблю, — сдавленно договорил Оливер. Ему никто не ответил.