Зов

Лес зовёт его. Днями напролёт. Воем сквозняка во щелях, заткнутыми ватой, хладом от оконных рам, измазанных морозом, хрупаньем ветвей под ветром, поступью на снеге. Грифель задрожал, затрепетал по холсту, штрих за штрихом, мазок за мазком рисует самою чернь: ими выговорено больше, чем за двадцать, тридцать, сорок лет, нет — за всю жизнь; шрамы тянут, ноют на погоду, сводят челюсть до виска, в пальцах на узлах и мозолях — боль, усталыми костьми тяжко держать уж и карандаш. Лес зовёт его. Уже и средь ночей. Метким выстрелом. Отдачей в плечо. Там в руках его больше не рашкуль, больше нет морщин, там — ствол Мосинки, гладкий родной затвор, там под боком его тихо сплёвывает, матершинит Илья — не Василия Григорьевича, просто Васю. Там на мушке, в трёхстах метрах — рысь, неотрывно взирает на него, тихой поступью бередит старые шрамы, уходит за иниестые деревья. И лес зовёт его, за собой. Говорит оставить: фотографии с Зинаидой, гранённый стакан с зелёным стылым чаем, ковёр на стене, ордена. Дрожь в руках вычерчивает завершительный штрих, оставляет. Еленинку, Третьяковку, наброски, холсты. Единственную оставшуюся у него картину. В морщинистых руках не Мосинка — Арисака, тридцать восьмая. Ствол весь в патине, но всё ещё плавно двигается затвор. Плечи всё ещё могут держать, ноги — шагать. Оборачивается напоследок, на гранённый стакан, ковёр, ордена, на Зинаиду, ещё молодую, ещё живую подле него, силится что-то произнести, но просто водит языком по пустым дёснам вместо зубов, сводит изорванные щёки, глотка испускает нелепый звук, как последний дух. И тогда Василий шагнул за дверь. И тогда стало до того светло, будто прямо среди ночи взошла заря. Будто перед лицом что-то взорвалось, отсюда и боль. Нет. Его тогда застрелили. Он лежал на земле, захлёбываясь ошмётками костей, крови и зубов. Ни сплюнуть, ни вдохнуть. Этот выстрел... От морозного воздуха выстыла грудь. Лес скрипит снегом под валенками вместо сапог. Он бредёт, пошатывается, на ветхих коленях, обвешенный амуницией: пехотная лопата, котелок, пара сушек в кармане, на шее бинокль с зашарканными линзами. Идёт по следу рыси, закрывает на миг глаза. Там схватка. Выстрелы, порох, рубка и крик. Вонь палёной плоти. Он должен исполнить долг до конца. Привалился к мёрзлому стволу, теперь выстыл и сам, даже сквозь тулуп. Следы исчезли вот здесь. Замело, не видно ни зги. Смотрит, будто видит, в дрожащий бинокль: там, в трёхстах метрах — рысь, задремала, выстыла, свернувшись в калач. Нет, не подойдёт, качает головой сам себе, это может быть уловкой, продолжит наблюдать. Что бы он сделал, если бы был тем человеком, который подстрелил Илью? Нет. Тот человек давно мёртв. Плечо отяготилось незаслуженным трофеем. И снова бредёт, бередит под выстрелами снег, ступает окольными путями по шрамам, снимает с пояса лопату, и копает мёрзлую землю, бьёт по ней кромкой, роет, копает, укладывает окоченевшее в яму, опускает веки, в последний раз смотрит — на зверя, за которым гнался всю свою жизнь. Есть ли теперь смысл. Закапывает, засыпает изморозью и снегом. Как снайперу, ему было решать, жить его добыче или нет. Не решил. Устал. Вытаскивает из кармана сушку, надламывает ноющими пальцами, кладёт крошку в рот. Ему бы отдохнуть. Тело выстыло. Ему бы прикорнуть. Совсем ненадолго. Закрывает глаза. Тот выстрел... Был прекрасен. В руках его больше не Арисака тип тридцать восемь, винтовка Мосина. Больше нет морщин. У него на мушке, в трёхстах метрах — Огата, самою чернью неотрывно взирает на него.