sans chance

— Скажи, тебе больно? — тихо спросил Макс, глядя в больничное окно. Леклер, у которого рука всё ещё побаливала от капельницы, поднял глаза, чуть склонив голову набок. В палату падал свет уличных фонарей и луны — луны, которую Шарль больше никогда не сможет увидеть, выйдя на улицу. Теперь он мог наблюдать за ней только с больничной койки, до тех пор пока ему не станет совсем плохо. — А должно быть? — наконец подав голос, хрипло ответил Шарль. По его телу пробежала дрожь, когда он увидел перед собой измученного Макса. Когда, открывая глаза, он видел парня, который волновался за него. Хотя должен был волноваться за себя. *** — Как давно ты тут? — в дверях появился парень из соседней палаты. Насколько помнил Шарль, его звали Макс, и, как говорили врачи, его скоро должны были перевести к нему в палату. В палату для смертников. — Давно... — немного сухо ответил Леклер, боясь начинать диалог. Он привык наблюдать за всеми издалека. Это было его единственное развлечение — наблюдать; смотреть сквозь стеклянные стены на суету в коридорах и на обитателей соседней палаты — для тех, у кого ещё есть шанс. Внезапно Шарль начал кашлять, откашливая кровь, в глазах потемнело, а дыхание перекрыли длинные жёлтые лепестки. *** — Врачи сказали, что мне недолго осталось, — чуть усмехнувшись, сказал Шарль, поймав на себе сердитый взгляд старшего. — Не говори так! — повысив голос, проговорил Макс. — Мы с тобой будем жить долго... — И счастливо, ага, — продолжил фразу монегаск. — А потом взрастим сад из наших цветов. Ферстаппен любил мечтать о том, что никогда не случится. Он верил, что очень скоро они переборят «любовную болезнь» — это удавалось немногим, но удавалось же! Он верил, что Леклер восстанет из мёртвых (именно таким тот себя чувствовал), что его лёгкие перестанут разрывать от нежных колокольчиков, а Шарль никогда больше не будет кашлять крупными лепестками подсолнуха. *** — С каждым разом дышать всё сложнее, — сидя в кабинете лечащего врача, заговорил Шарль. Руки уже устали болеть от постоянных капельниц, да и он сам устал от лечения, которое ему не помогает. — С каждым вдохом я задыхаюсь сильнее... Мне больно. Я не хочу больше любить. — Осталось потерпеть ещё немного, — намёк был понятен. Врач снял очки и положил их на стол. Мужчина явно видел измученность и недосып юноши, сидящего перед ним. Ему было больно оттого, что уже не было смысла его спасать... Его ничто не спасёт. *** Из глаз Шарля уже не текли слёзы, он не мог толком откашляться — казалось, крови и цветов становилось только больше. Макс, крепко сжимающий руку любимого, пытался не заплакать. Шарль размыто видел, как страдает его Ферстаппен, глядя на эту картину... Это явно не то, чего хотел младший. Врачи уже не пытались ничего сделать, кроме как увести Макса, но тот лишь начинал реветь, умоляя оставить их вдвоём. Он хватался слабыми руками за простынь, на которой, изгибаясь от боли, лежал Шарль, зарывался ладонями в горы жёлтых лепестков и кричал о помощи. — Эй, — пытаясь говорить чуть громче, улыбнулся Леклер. Он снова начал откашливаться, уже не видя ничего перед собой. Дышать и говорить было очень больно, но он пытался. Никакие капельницы уже не помогали, а кислородная маска не спасала. — Я люблю тебя... Макс заплакал сильнее, уткнувшись лицом в простынь. Он кричал от боли... но не физической, а душевной. — Вот если бы мы встретились раньше... — это было последнее, что сказал Шарль, и уснул. Уснул навсегда, оставив Макса одного в этой больнице и в этом мире. Голос Ферстаппена срывался от крика, глаза болели от слёз, а в голове проносилось: «Почему я полюбил не тебя?» Почему так поздно? *** Спустя неделю, выплёвывая маленькие колокольчики, не выдержал и Макс.