Лагерь непослушных

Кевин был из тех, кто родился с золотой ложкой во рту. Богатенькие родители устроили ему всё — полная свобода передвижения, личный самолёт, миллионы на карте. Условие было одно — не забрасывать учёбу в экономическом. Но тусовки, полёты по разным странам, алкоголь и наркотики сделали своё дело — плата за вседозволенность. Омегу понесло. Университет был самым престижным в стране, и вылететь с него было большим позором. У Кевина была поганая репутация из-за его выходок, и мелкие СМИ тыкали в них пальцем. Большое «пожертвование» универу спасло его место, однако было дополнительное условие (не то чтобы Кевин рад, что его не отчислят): Кевин берёт академ на год и отправляется в специальный лагерь для непослушных омег — «Белый дельфин». — Вы знали, что дельфины любят групповые изнасилования? Они избивают самку до полусмерти, а то и до смерти, перед всем этим. И да, они некрофилы и извращенцы. Умные и прекрасные создания, как и мы с вами. Мистер Уайт мечтательно улыбнулся. Семья Кирр напротив него сидела в ступоре и не знала, что сказать. Собеседование было… интересным. Мистер Уайт, альфа и директор лагеря, в подробностях рассказывал об истории этого места, как по сей день отсюда выходят очень послушные и хорошие омеги. — Понимаете к чему я? У нас развит мозг, как и у дельфинов, и мы тоже способны на всякие извращения, это нормально. Ваш омега, — мужчина взглянул на Кевина, который сидел между родителями. — Извращался перед вами по-своему, это в духе человеческих самок. Мы здесь будем извращаться по-нашему. Клин клином. — Это очень заметно, мистер Уайт, — отметил мистер Кирр, покосившись в правый угол комнаты. — О, это наверное вас шокировало. Но ничего, привыкнете. Особенно это полезно вашему сыну. Как только они вошли, в глаза бросилась картина в углу комнаты — двое омег сношались между собой. Они были в тёмном латексе, за ошейники и манжеты на руках и ногах были пристёгнуты к установка, которые фиксировали одного на коленях, а второго с наклоном вперёд, с выпеченной задницей. На первом был надет страпон, а его самого снизу долбила в киску сексмашина. Первый трахал второго, к киске которого был прижат вибратор. Ротики закрыты красными кляпами, на глазах чёрные кожаные повязки. Скорей всего был отдан приказ быть тише, потому что за любой громкий стон Уайт жал на кнопку, и устройства увеличивали мощность на секунду. Предупреждающе. — Кевин, если будешь вести себя хорошо, окажешься на их месте. Только лучшие удостаиваются такой участи. Кевин покосился на них. Только лучшие?! Что у них там такого происходит, что это лучшее, на что он может рассчитывать. После подписания всех бумаг омегу попросили встать. Сам директор остался за столом. В комнату вошёл работник и быстро стянул с Кевина одежду. Родители наблюдали за тем, как исполняются условия договора — на омегу надевают металлический пояс верности, на талии крепят замок, чтобы не снял самостоятельно. После этого родители прощаются с ним, и Кевин остаётся один в этом лагере. Конечно, без экскурсии его не оставят. Омеге дали надеть поверх только рубашку, после чего вывели из кабинета. Мистер Уайт заклянул под стол и погладил омегу по волосам. Его очередная игрушка для кокворминга как всегда очаровательна. Кудрявый рыжий, с пухлыми губами и хорошим горлом. Его кляп с кольцом был закреплён ремнями к основанию члена директора, что не позволял ему отстраниться ни на миллиметр. Руки были связаны за спиной. — Ещё немного, сладкий, и я пойду на обед, ты прекрасно справляешься. Возможно, скоро у тебя появится сменщик. Кевину провели экскурсию по лагерю, вернее, показали все места, куда попадают те, кто провинился. К слову там бывает каждый из омег, просто для профилактики. Всё-таки это лагерь для непослушных омег и попали они сюда не просто так, а уже совершили что-то плохое. Поясами верности всё не заканчивается. Почти все стенды для наказаний стоят на отдельных верандах, при всех, укрытые только от ветра и дождя. Некоторые омеги стоят или сидят на земле, связанные или прикованые в чему-то, за что-то подвешанные или нанизанные. Все они почти голые, просто, как объяснил экскурсовод, хорошие омеги проводят в этих местах только по часу, а плохие от двух до пяти часов. Знакомства заводить нельзя. Говорить только тогда, когда спросят. Любое слово, и наказанием будет 2 суток хотьбы с кляпом во рту в виде члена, достающего до глотки, или 5 суток — под столом директора. — Что под столом директора? — Узнаешь, когда попадёшь. — Работник сказал «когда», а не «если», потому что знал, что Кевин приглянулся директору — тот обязательно сделает его своей игрушкой. Кевина привели в его корпус, завели в комнату и представили вожатому. Мускулистый альфа осмотрел его, узнал имя и назвал своё — Итан. Теперь вся ответственность за Кевина лежит на нём. Омеге показали свою койку. Комната была общей, но не казалась такой уж плохой. Чисто, светло, четыре кровати, тумбочки, шкаф для одежды. Ничего лишнего. Его соседи — трое омег — сидели на своих койках и молчали, глядя в пол. Они даже не повернули головы, когда он вошел. — Расписание на двери, — сухо указал Итан на лист бумаги, прикрепленный скотчем у входа. — Подъём, занятия, приемы пищи, процедуры, отбой. Отклоняться от расписания позволять не буду. Завтра в шесть утра — подъем и общий осмотр. Кевин запоздало кивнул. Процедуры. Звучало вроде безобидно, но после увиденного в кабинете директора это слово наполнялось другим смыслом. — Сними рубашку, — последовала команда. Кевин не сразу понял, что это ему. — Я сказал снять. Твое тело теперь принадлежит лагерю и мне лично. Я имею право распоряжаться им как угодно, не причиняю тебе явных телесных повреждений. Сжав зубы, Кевин расстегнул пуговицы и сбросил рубашку на кровать. На нём остался только металлический пояс. Итан медленно обошел его, изучающим взглядом альфы скользя по голой коже, оценивая каждую деталь. Его пальцы грубо нажали на замочек пояса. — Любая попытка повредить его — строжайшее наказание. Понял? Кевин кивнул. — Отлично. Теперь ложись. Сегодня у тебя выходной как у новичка. Завтра начинается твое перевоспитание. Итан вышел, щелкнув замком. Кевин остался стоять посреди комнаты, чувствуя на себе тяжелые взгляды соседей. Он медленно повернулся к ним. — Что смотрите? — грубо спросил он. Один из них только торопливо замотал головой и отвернулся. У них всех был такой пустой и потухший взгляд, Кевину стало не по себе. Настолько запуганы правилами? Кевин плюхнулся на свою койку. Колючее одеяло, тонкий матрас. Небо и земля по сравнению с его королевским размером дома. Он лег на спину и уставился в потолок. В голове прокручивались картины дня: похабная сцена в кабинете Уайта, унизительный осмотр, холодный металл на бедрах, обещание «оказаться на их месте» за хорошее поведение. «Только лучшие удостаиваются такой участи». Что в этом могло быть лучшего? Быть обездвиженным, выставленным напоказ, лишенным воли, просто инструментом для чьего-то удовольствия? Его собственная, казалось бы, безграничная свобода обернулась вот этим — клеткой, позором и публичным унижением. А за послушание предлагали ещё более изощрённуж форму рабства. Нет. Он не станет «лучшим». Он не даст им сломать себя. Он всегда выходил сухим из воды. Он найдет способ дать им отпор, сделает хоть что-нибудь. Дверь в комнату внезапно открылась, и на пороге появился Итан. Он держал в руке небольшой черный ящик. — Кевин, я кое-что забыл сделать. Подъём. — Что еще? — буркнул Кевин, не поднимаясь. — Нарушение — неподобающий тон с вожатым, — отчеканил Итан. — Первое нарушение. Наказание — ознакомительное включение. Он открыл ящик. Внутри лежал пульт с парой кнопок и маленький, почти незаметный брелок с антенной. Кевин почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Что это? — Твой пояс верности оснащён вибратором. Стимуляция без возможности кончить — одна из наших основных корректирующих методик. Доброй ночи. Альфа нажал кнопку. Сразу же Кевин почувствовал, как что-то ожило у него между ног. Тихое, настойчивое, невыносимое жужжание. В его дырочках ничего не было, но на клиторе точно была игрушка с мощным моторчиком. Он ахнул и сел на кровати, сжимая бедра. Это было унизительно и мучительно. Удовольствие, которое не приносило ничего, кроме отчаяния и неудовлетворённости. — Выключи! — выдавил он, бросив альфе вслед. — Нарушение — разговор без разрешения, — невозмутимо констатировал Итан. — Продолжительность наказания увеличена до пяти минут. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Кевин лежал, скрючившись, стиснув зубы, пытаясь не стонать, пока волны бесполезного, изматывающего удовольствия сотрясали его тело. Он слышал, как один из его соседей тихо вздохнул. ×÷× Следующие несколько дней стали для Кевина чередой унизительных процедур и суровых уроков послушания. Его бунтарский дух ломали постепенно и очень профессионально: изнурительные физические упражнения, ночные «беседы» с Итаном, состоящие из периодических изнасилований на глазах у соседей. Иногда альфа делал это не с ним а с другим омегой, и Кевину приходилось смотреть, иначе было нельзя. Но самым унизительным были «профилактические сеансы» с вибратором. Каждый раз, когда он огрызался или просто смотрел не так, раздавался щелчок пульта, и его тело предательски вздрагивало от навязчивой вибрации, доводящей до грани. Он научился опускать взгляд, говорить тихо и только когда спрашивают. Внутри все кипело, но инстинкт самосохранения начинал перевешивать гордость. Вожатый на пару с директором быстро понял, что покладистость Кевина — лишь оболочка, поэтому они решились провести новые «процедуры». — Твое нутро все еще гнилое, Кевин, — посетил его как-то мистер Уайт. — Пора заглянуть глубже. Двое работников грубо выдернули его из комнаты и поволокли к одной из открытых веранд, которую он видел во время экскурсии. Её называли «Садом бамбука». Посередине площадки была вырыта неглубокая траншея, внизу которой росли короткие бамбуковые побеги. Рядом лежали несколько толстых резиновых дилдо с узлом, которые привязывали за основание к этим побегам. Он где-то читал об этом виде китайской казни. Итан приказал привязать Кевина к деревянной раме, стоящим на коленях, раздвинутых широко. Пояс был снят. — Бамбук растет невероятно быстро. Он пробивает асфальт. — Нет… пожалуйста… — сорвался с его губ тихий, полный отчаяния шепот. Он уже не думал о гордости. Он думал только о боли и страхе. — Нарушение, — холодно констатировал Итан. — Просьбы без разрешения. Сеанс продлится на час дольше. Один из работников поправил дилдо, чтобы головка его точно упиралась в его вагинальное отверстие, приоткрытое из-за позы. Его оставили одного буквально на 30 минут. Сначала Кевин почувствовал лишь холодное прикосновение головки несмазанного фаллоса к дырочке. Он зажмурился, пытаясь отстраниться мысленно, сбежать куда угодно отсюда. Но отступать было некуда. Давление нарастало. Медленное, не останавливающееся. Он не знал, что бамбук растёт настолько стремительно. Он действительно способен убить. Итан вернулся и сказал, что он увеличивает свой рост каждый час на четыре сантиметра. А Кевин будет тут 3 часа. Дилдо начало с натугой раздвигать его плоть, заставляя мышцы сжиматься в тщетной попытке сопротивления. Боль была тупой, распирающей. Даже у вожатого член не был таким толстым. Он закричал, но его крик был поглощен общим гулом лагеря, ведь все остальные омеги тоже были заняты «делом». Были слышны их стоны и крики. Стержень входил глубже, сантиметр за сантиметром, это была пытка. Он не мог видеть, но чувствовал каждую его долю, медленно проникающую внутрь. Его мышцы сжимались, смазка почти не выделялась, хоть он и старался двигаться на нём, пусть это и было унизительно. — Остановите… — он уже не просил, а хрипел, захлёбываясь собственным страхом. Слёзы текли по щекам. Ему было плевать на очередное нарушение. Итан оказался довольно благосклонным. Он лишь сообщил ему, что их целью является не его разорванное изнутри тело, а нравоучение. Его снова оставили, и тело его сдалось. С оглушительным вскриком и волной невыносимой боли, узел прошёл внутрь, насильно распахнув его еще шире. Ощущение было сокрушительным. Он чувствовал себя растоптанным, разорванным изнутри. Чужеродная, огромная масса заполнила его, а утолщение у основания надежно блокировало любую попытку изгнать её, заставляя тело принять игрушку. Он больше не плакал. Он просто повис на верёвках, безвольно, преодолевая волны тошноты и пульсирующей боли, чувствуя, как каждый его внутренний мускул судорожно обнимает резиновый альфий член. Его бунтарский дух была растоптан, надежда погублена ещё в зародыше. Впервые в жизни он осознал не просто боль, а полную, тотальную потерю контроля над собственным телом.