Больше не будет больно и плохо...

Больше не будет больно и плохо. Под ногой Сельцер скрипнула ржавая лестница. Люк так протяжно и мерзко скрипнул, что девушка вздрогнула. Стоило ей подняться ещё чуть чуть, так холодный ветер обдал бледное лицо, подбросив недавно стриженные лазурные волосы. Где то вдалеке раздался гулкий взрыв — разорвалась граната. Звук заглушил ветер, дувший совершенно в другую сторону. Потирая покрасневшие от мороза пальцы, Сельцер уже стояла наверху. Перед ней открывалась до боли печальная, но чудная для художника картина. В небо из мест, куда утром упали снаряды, взлетали клубы дыма, напоминая серые воронки. Небо заволокло такими же серыми облаками, готовившимися разразиться снежной бурей, которая укрыла бы под собой всю Республику: и редкие тела женщин, умерших от холода, и каменные глыбы из разрушенных домов, и чёрный пепел от пожаров, вызванных «зажигалками». Осторожными шагами она оставила следы на сером снегу, села на доску, сначала прижав колени к груди, а затем засунув руку в карман мужской рубашки из плотной ткани. Там она нащупала три вещи: помятый мирп, на который при нынешнем положении дел даже спичек не купишь, осколок стекла, который, по мнению Мелиссы похож на сердечко, и плотный конверт, запечатанный восковой печатью. Пальцы вздрогнули, когда она случайно задела последний предмет, — хотя не задеть его невозможно — будто в карман забралась мышь, которых Сельцер так боялась. Хотя, мыши, она была бы рада больше, чем телеграмме из Министерства Обороны. Мышь могла значить, что где то есть запасы зерна. А телеграмма лишь то, что кто-то погиб. А у Сельцер вариантов не много. Ветер завывал в печных трубах, принося первые снежинки надвигающегося бурана. Где-то на севере города зашумели самолёты. Это готовились к вылету лётчики. Сельцер не знала, чего это они летают туда-сюда. Вроде как, эвакуируют что-то. Не в её компетенциях интересоваться делами дома Вайн. Невольно в её уме уже стал постепенно возникать вопрос. Не о вещах насущных, а о том, как же будет жить дом госпожи Миль-Фей после всего это? Она была в числе старейшин, что непосредственно занимались благотворительностью. Даже Сельцер во многом была воспитана если не ей, то теми, кто были её воспитаниками до. Ветер стал сильнее и холоднее. Сельцер не сдвинулась с места, сжимая конверт. Она его ещё даже не раскрыла, но в голове было слишком много мыслей. Сама девушка ещё утром стала готовить себя к тому, какая новость может скрываться там. Но как поговорить с детьми об этом? Привязанная к отцу дочь переживёт это с трудом. Сын ещё маленький, может не поймёт все до конца, но примит. Ах, как же тяжко думать о смерти! Особенно о смерти любимого. Ветер звенел всё громче и громче, слегка пугая. Будто бы призрак умершей от голода женщины бродил у водосточных труб, исполнял свою последнюю песню. Но даже если так, то этих женщин было сотни. И каждая решалась спеть в последний раз. Хоть их и не видно, Сельцер точно знала, что это воют неупокоенные души. Интересно, о чем же они поют? Наверное, о своей никчёмной жизни и о жалкой смерти. Но ведь некоторые были матерями и жёнами. Быть может, они так баюкали своих деток или молились за мужей? Кто же теперь их поймёт? Стало холоднее. Теперь уже Сельцер дрожала, обматываясь ещё и голубым шарфом. Но и это не помогло. Ботинки не грели, рубашка была слишком тонкой. Лишь шарф слегка кололся и грел. Сельцер вспомнила, как Минт Ватер жаловался, что его свитер колится и что трое суток быть в этой одежке — пытка. Зато потом мальчик успокоился, заснув на деревянной лавке сидячего вагона. Сельцер достала телеграмму. Пальцы её совсем не гнулись, отчего и сломать печать было трудно. Пришлось положить конверт на колени, достать стекляшку и стукнуть по печати. И, о чудо, она треснула. В ушах у неё всё гудело, она думала, что вот-вот упадёт лицом вниз, разрыдается и замёрзнет насмерть. Зачем она вообще сюда полезла? Могла бы открыть конверт в комнате, у печки. Дети бы не помешали. А тут холодно так, что, кажется, волосы покрываются инеем. Покрылась бы и чёрная косынка, которая раньше прикрывала уши, а теперь казалась насмешкой над безутешной девушкой. «Смотри же, как удобно ты его взяла. Не придётся выменивать что нибудь ради платка,» — думала девушка, пока продолжала разворачивать письмо. «Час от часу не легче,» — промелькнула очередная мысль в её сознании, в котором надолго застоялся ужас. Словно уже начавшая коченеть, она с большим трудом смогла двинуть пальцами. Хоть за шумом не было слышно, но она почему-то чувствовала, как по коже снова пронзительным сигналом разошлась боль мороза. Ей казалось, что пройдет совсем немного времени, и она испустит свои последние выдохи жизни. Но сейчас у неё на уме было совсем другое. Полностью, от начала и до конца, она думала в первую очередь о людях — особенно близких — и том, что было содержанием этого, уже начавшего выцветать, клочка бумаги. Но тут же она старалась думать о том, тчто сейчас наиболее важно. Министерство Обороны, вероятнее всего прислало записку о гибели её мужа, а не его письмо. Было бы все так просто, то она уже успела бы получить их с десяток, написаные если не на бумаге, то на ткани, которая хоть как-то на ту роль претендовала. Письмо с трудом было развернуто. Глаза сразу стали же бегеть по листу, пытаясь разобрать хоть слово, напечатаное на машинке. Но сознание плыло так, что собрать мысли в кучу, было той ещё задачей. Лист, промокший от танцующих снежинок, кричал о беде. Ментол пропал без вести. Не погиб… но и надежды нет. В час прорыва осады, его не было в монастыре. Сельцер почувствовала, как лед сковал её сердце, проникая в самую душу. Снежная буря разрасталась, завывая скорбной песней. Ветер, словно разъяренный зверь, вырвал с корнем ветвь дуба и погнал её по асфальтовой дороге, усыпанной пеплом и телами. А внизу, помимо всего этого, ходили люди. Если быть точнее, мальчики и девочки разных возрастов, закутанные в материнские платки, что были поверх порваных курток и пальтишек. Варежки были лишь у самого маленького, пятилетнего мальчика, у которого из-за огромной шапки виднелся лишь ровный малиновый носик. За руку его держала старшая сестрёнка, одетая в когда то новое серое пальто и по настоящему старые мешковатые мальчишеские штаны, у которых даже виделись заплатки. С крыши трехэтажного скромного особняка сорвалась огромная сосулька, упав прямо рядом с одной из старших девочек. Кусочек льда попал ей в блестящие кремовые волосы, собранные в косу. Девочка отшатнулась, вскрикивая. Брат с сестрой синхронно подняли глаза. И сквозь снега, сквозь ветра, старенькая увидела женщину. — Мама? Ты что ли? Спускайся. Мы вернулись. — Здрасте! Аапчхи! — Поздоровалась другие дети, по очереди чихая. Сельцер смогла лишь поднять руку, чтобы помахать тем, кто её заметил. Но сказать что либо ещё, она не могла. Её сердце — хрупкий сосуд, наполненный слезами — готово было разбиться вдребезги. Дети… её драгоценные дети, вырванные из мирной жизни, превратились в теней, блуждающих по руинам. Дрожа всем телом и не выпуская письма из рук, она спустилась вниз, в жилые помещения. По коридорам уже ходили дети, поднимаясь туда, где можно согреться. В главном зале, где стены были обиты шпалерами, уже судачила старейшина Миль-Фей. Зная время, когда кто-то из беженцев может прийти, она готовилась заранее. Там проходили общие молитвы — замены масштабным богослужениям, к которым привыкли бывшие священослужители. Эта привычная суета давала какую-то малую надежду на то, что все будет хорошо. Старейшина Миль-Фей, несмотря на события происходящие вокруг неё, не бросила надежд. Она все ещё была уверена, что когда-то все наладиться и станет лучше. А пока все, что она может делать, это изо всех сил помогать тем, кто находится в нужде, в меру своих возможностей, конечно-же. По началу, другие магистралисты боялись её. Очень уж нехорошая слава ходила о старейшине долгие годы. Но в момент отчаяния, когда кажется, что у тебя отобрали всё, — даже веру — тебя не волнует, в чей дом ты приходишь, чтобы вновь почувствовать единение с Пламенем. В момент народной трагедии все равны. И Верхний город, и Нижний. Ближе к назначенному часу, когда люди стали собираться, Миль-Фей стояла среди толпы, держа молодую высокую девочку блондинку — на которую недавно чуть не упала сосулька — за плечо. Никто не ожидал увидеть на её одежде значок Дома Кустард. Особенно, никто не ожидал узнать в ней дочь погибшего неделю назад старейшины. Этот гадкий старик погиб во время бомбардировки в первых числах января, сразу после Нового года. Сельцер сразу узнала девочку. «Это твоих родителей я отпевала» Вообще, в обязанности жрицы-целительницы подобного рода действия, как отпевание усопших не входило, но это в обычной жизни. Во время войны выбирать не приходится. А за любой ритуал как-никак платят деньги. А на них — по крайней мере в октябре — можно было купить хоть что то для детей. Сейчас для Сельцер подобного рода деятельность несла исключительно духовный смысл. Да, за такое ей, возможно, уже подготовлено самое тёмное место в Бездонном Колодце, но, главное, что в последний путь души были отправлены. А что будет с Сельцер после смерти — дело десятое. Кремовая девушка отдала старейшине записки «О здравии» и «За упокой». Написано там было явно неправильно, — девочка лишь недавно вернулась в магистрализм, а эти записки она писала впервые — однако на такое Миль-Фей отреагировала спокойно, лишь улыбнувшись своей подопечной. Вскоре, она собрала записки и у других прихожан. — Подумать только, второго сына похоронила. До чего же несчастная женщина! — Причитала старушка, разбирая записки после службы. За окном валил снег, будто поддерживая вечную скорбь республиканцев. Всё же, буря не разыгралась, а вовремя угомонилась. Сельцер сидела рядом, грея руки, которые в последнее время стали холодеть слишком быстро. Рядом с буржуйкой на верёвке висели мальчишеские брюки в заплатках и валялась телеграмма, которую девушка уже прочитала. Миль-Фей быстро поняла, что дитя Пламени чем-то озабочена, ведь молчала уже полчаса. — Ты тихая слишком. Ты всё же прочитала ту телеграмму? Так что-? — Пропал без вести. Во время освобождения монастыря, его не нашли ни живым, ни мёртвым, — Сказала Сельцер сухо, попутно прочищая горло. Ей хотелось пить, но пить было нечего. Кажется, что после недавних слез из организма вышла вся вода. Но, как оказалось, это не так. Жрица вцепилась в лицо руками, качнулась и почти что прижала голову к груди, завыв, словно раненый зверь в чаще леса. Старейшина редко видела людей в таком отчаяном состоянии. Да, за всю свою карьеру добродетельницы она повидала много горя, но людей в таком состоянии она не видела никогда. Но старое сердце рывалось на части при виде такого сильного отчаяния. Большинство монахинь и монахов Северного Монастря она помнила совсем детьми. В частности, у Ментола и Сельцер она принимала выпускные экзамены. Именно она заключила, что разлучать молодых людей, отправив Сельцер, по просьбе её родителей в её родную Синепламеную Лавру, нельзя. «...Они нисколько влюблены, сколько дополняют друг друга. Если бы не ваша девочка, он бы при первой же трудности вспылил, бросил все и завалил бы экзамен. А Сельцер, в свою очередь, ничего не может начать без Ментола. А много ли будет толку от Жреца-Чудотворца, который злится от того, что святая вода мокрая, и от Жрицы-Целительницы, которая, зная всё в совершенстве, будет чувствовать себя не в своей тарелке?..» Миль-Фей подошла к девушке, накинув ей на плечи свою чёрно-белую шаль. — Пропал, не значит погиб. Сейчас не двадцатый век. Посмотри на меня, Сельцер, — Женщина осторожно взяла её за подбородок, чтобы перестала прикрывать свои огромные голубые глаза тощими покрасневшими руками. — Так то лучше. Посмотри на меня, дорогая. Не стоит лить слезы раньше времени. Найдут твоего любимого. Не стоит отчаиваться. Ты ещё от счастья плакать будешь. Прибереги слёзы для радостных моментов. Эти слова лишь немного успокоили волнение. Их явно бы не хватило, но Сельцер чувствовала некое чувство благодарности даже за то, что стоящая напротив попыталась её успокоить. Она могла бы поклясться, что на мгновение чувствовала в ней ту женщину, которой можно было довериться. Напоследок Миль-Фей ей лишь улыбнулась. Так, как улыбалась всем детям, что росли под её руководством. Словно Сельцер была ей одной из родных внучат, хоть это было и не так. У старейшины никогда не было детей. Миль-Фей была замужем, да только Пламя не одарило их с мужем детьми. Именно тогда она стала той, кем была сейчас. Но что можно было сказать точно, так это то, что в действиях её никогда не было корысти. Стала бы она принимать тысячи праведных беженцев в свои имения, заботиться о них и обеспечивать сносные условия каждому, если бы, как многие другие старейшины, позабыла о милосердии? Сельцер, как и многих беженцев из Парфаэдии, поселили в одном из центральных имений, так как они приехали в числе первых. Там все было рассчитано на целые семьи с детьми. В кратчайшие сроки был налажен быт людей разных санов и возрастов. Но что огорчало: ясли устроить смогли, а полноценную школу для детишек с 7 лет организовать было сложно. В общине не хватало магистров — большинство из них остались защищать береговые храмы. Пришлось отправлять детей в обычную школу. Сначала большинство республиканских школ работали, однако, после начала бомбардировок, большая их часть закрылась. Школьные занятия с толикой религиозного образования стали проводить лишь в Доме Мадлен. Детей отводили туда организованной группой дети старшего возраста, окончившие основной курс семинарии. Они, в силу обстоятельств, не могли продолжать обучение. Отведя младших, они забирали почту с аэродрома, выменивали лекарства и возвращались домой. Жизнь Сельцер была сложнее всего вышеперечисленного. Как только выяснилось, что Ментол не поедет в эвакуацию, стало ясно — эта группа осталась без Жреца-Чудотворца. Поэтому, Сельцер пришлось вмиг стать всем тем, чего не хватало общине. Сельцер не знала точно, можно ли ей при её сане выполнять подобного рода обряды. Является ли это грехом? Никто не мог дать ей ответ. Однако, она понимала, что даже если подобное разрешено, Сельцер может впасть в немилость. Последнее слово за Пламенем… Сельцер оставалось лишь неустанно молиться. Тем же вечером, перед тем как самой лечь спать, она уложила детей, зашторила окна и зажгла свечи в красном уголке. Молитвы тихо лились из её уст, сливаясь в отчаянное, граничащее с маниакальным, борматание. Каждую ночь Сельцер проливала слёзы. За Ментола, за детей, за подруг, за монастырь — за все, что хоть самую малость касалось её жизни. Она знала, что как раньше больше никогда не будет. Что их ждёт? Неизвестность… "О Пламя, встань стеной между нами и врагом, Ослепи его ненависть, Расплавь его злобу, Но дай ему шанс отступить к свету. Аминь..." Стоя на коленях, Сельцер и заснула.

***

— Как донесла, Винни? Всё? — Громко вздыхая, спросила Алхимик, расчищавшая снег на дорожках в саду, в котором когда то росли стройные кипарисы, древние плакучие ивы, и плескался фонтан, который так любил отец девочек. — Не донесла! Выронила одно письмо, — Вайн Туйлип обняла себя руками, отводя глаза в сторону, явно стыдясь, что что-то потеряла. По её реакции сестра поняла, что дело пахнет гарью. Когда они с мачехой сортировали письма, то одно было из Министерства Обороны Ванильного Королевства. Неужели, младшенькая потеряла его? Растяпа, не иначе. — То из Министерства? — Ты что, Вайолет! Сплюнь! Я получательнице в руки его отдала! Я другое потеряла. Треуголку из госпиталя… А что если у этого человека семья и дети? Они же переживают. Это же так больно, сидеть и ждать нового письма. Почта и так редко приходит, а тут… — Ой, да хватит тебе, — Резко перебила её Алхимик, отдав младшенькой лопату для снега. Вайн была явно напугана и могла вот-вот расплакаться. Старшая дочь не хотела это видеть, поэтому, на эмоциях, решила заткнуть паникёршу физическим трудом. — Радуйся, что не конверт. Если человек пишет из госпиталя, значит у него есть на то силы. А если есть силы на одно письмо — то будут и на другое. Алхимик поправила очки, душка от которых треснула неделю назад, и пошла назад, в особняк, пока в на сердце медленно скапливался чёрный осадок, как и её слова.