Никакого стыда

Любовь – это самый проверенный способ преодолеть чувство стыда.

З. Фрейд, «Оговорки»

— Но эр-р-Рокэ! — возмущённо выпаливает Окделл, красные пятна ползут вниз по шее, по плечам, и Рокэ стремительно теряет остатки самообладания. Он подталкивает Окделла к кровати, шагает следом, переступая через сброшенную рубашку, прижимается к обнажённой спине, ведёт руками по груди, по поджавшемуся животу, нарочито грубо трогает соски — Окделл рвано вздыхает и наверняка умилительно закусывает губу, чтобы мужественно не издать ни звука. — Очаровательно, — шепчет Рокэ, опуская руки ему на бёдра, вжимаясь в ягодицы собственным членом, и Окделл вздрагивает. Рокэ знает, что тому приятно и неприятно одновременно. Тесьма колета вдавливается в кожу, останутся розовые отпечатки — Рокэ потом пройдётся по ним губами и языком. И оставит новые следы — там, где не увидит никто, в самых нежных, укромных местах, чтобы, садясь в седло, мальчишка вспоминал и вспыхивал. Рокэ раз за разом удивляет собственная жадность, желание пометить и присвоить себе окончательно это длинное сильное тело, пылкий взгляд, недовольно сжатые губы и редкие улыбки. Зачем ему сдался сын Эгмонта, это ходячее недоразумение? У него ведь всегда был выбор, любая из искушенных красавиц столицы с радостью задерёт юбки, стоит лишь намекнуть, и кое-кто из красавцев тоже не прочь провести время в одной постели. Но Рокэ с ними быстро становится скучно — предсказуемые слова и движения, ни капли искренности, расчёты и интриги, прикрытые кружевами. Этому же наваждению уже почти два года, впору решить, что заколдовали — если бы Рокэ верил в приворотные зелья. С того момента, как мальчишка бросил на стол Штанцлерово кольцо и признался, страдальческим, ломким голосом потребовал: «Делайте со мной, что хотите!». Тогда Рокэ сорвался первый раз, и срывается снова и снова, падает в него, как в пропасть. Он нажимает рукой между лопатками, направляя, и Окделл послушно встаёт коленями на кровать, опирается на локти. Рокэ трогает позвонки, оглаживает белые ягодицы, разводит их в стороны. — Эр Рокэ, не надо, — просит Окделл шёпотом. — Лучше сразу, я… — Что ты? Подготовился? — Рокэ и сам видит: розовые, плотно сжатые края дырки блестят от масла. — Похвальное усердие, юноша. Он проводит пальцем по расселине, по промежности до тяжёлой мошонки, обхватывает основание члена. Мужское естество откровеннее женского, Окделл возбуждён не меньше Рокэ, было бы иначе, хоть раз — и он бы отпустил, к ызаргам все эти жертвы и самобичевания. Он сжимает ладонью твёрдый член, проводит резко, жёстко. Окделл дёргает бёдрами, шумно выдыхает, почти всхлипывает, когда Рокэ трогает щель подушечкой большого пальца и размазывает по головке выступившую влагу. Расшнуровывать одежду одной рукой неудобно, Рокэ ругается сквозь зубы, приходится оторваться. Окделл так и стоит, задницей кверху, и от этого его смирения темнеет в глазах, а в паху настоящий пожар, пальцы путаются в завязках и пуговицах, твари закатные, кто это придумал, у того никогда не было любовницы! Кажется, он говорит это вслух, потому что Окделл вдруг фыркает в локти. Рокэ мстительно думает, что в следующий раз оставит его одетым, и легко шлёпает по ягодице — чтобы не отвлекался. А потом наклоняется и целует копчик, не прекращая лихорадочно выпутываться из собственных штанов. Окделл приглушённо стонет, опять закусывает губу, но это ненадолго. Рокэ знает, как заставить его забыться. Ызарговы штаны наконец падают на пол, а чулки можно и оставить, они не мешают. Нестерпимо хочется развести эти ягодицы и вставить сразу в смазанную дырку, но нет, он не собирается торопиться. Рокэ перехватывает собственный член у основания, сжимает, ждёт пока немного отхлынет острое возбуждение. Он трогает языком розовые сморщенные края, Окделл дрожит, захлёбывается возмущённым «эр-р-Рокэ, вы обещали!», а потом перестаёт сдерживаться и стонет в голос, когда кончик языка проникает внутрь. У масла нет вкуса, и ничто не мешает Рокэ распробовать мальчишку на вкус. У Окделла слабеют колени, но Рокэ держит крепко, не даёт упасть и распластаться по одеялу. Он вылизывает и дразнит края, дует на поросшую мелкими светлыми волосками расселину, а потом проталкивает палец, поглаживает изнутри, потирает заветный бугорок. — Твоя задница прекрасна, — сообщает он Окделлу, облизывая губы, но тот, кажется, уже не вполне понимает слова, лишь отвечает растерянным и поплывшим взглядом. Рокэ поднимается поцелуями вдоль позвоночника, собирает губами все родинки, пока его пальцы растягивают, готовят узкую дырочку к вторжению. Окделла под ним выламывает каждый раз, когда он сгибает пальцы или ласкает промежность снаружи, и теперь, если хочется, можно шептать бессмысленные нежные глупости — никто их не услышит и не запомнит. Рокэ хочется, и от осознания этого его потряхивает сильнее, чем от телесного возбуждения. — Хороший мой, — говорит он, проталкивая головку в горячее гладкое нутро, чувствуя, как Окделл сжимается, а потом всё-таки впускает его. — Cariño. Дикон, mi corazón. И сам пугается этих слов, их невыносимой, разрывающей на части нежности, точно это приговор им обоим. Рокэ обречён терять всё, что ему дорого, но и бороться он тоже обречён, и без боя он не отдаст судьбе ничего. Он медленно входит на всю длину, прижимается яичками к ягодицами, целует углы лопаток, слушает, как сливается в унисон их рваное дыхание, умирает от желания и жадности, от злой болезненной решимости, от того чувства, называть которое не собирается даже в собственной голове. Хотя бы и мыслей в той голове не осталось совсем. Рокэ покачивает бёдрами, неторопливо, легонько, но постепенно ускоряя движения, пока не начинает вбиваться в бешеном, яростном темпе, стискивая пальцы на чужих бёдрах до синяков — им обоим так нравится больше всего, жёстко и резко, словно в бою. — Рокэ, Рокэ, Рокэ, — выстанывает Окделл, теряя проклятого «эра», подгоняя его к краю пропасти, и Рокэ обхватывает ладонью его член, дрочит в том же стремительном ритме, пока Окделл вдруг не вскидывает голову. Тогда Рокэ останавливается, накрывает рукой головку. Тянет Окделла на себя, заставляя сесть, и целует искусанные припухшие губы. Густое семя выплёскивается в его ладонь, Окделл сжимает его внутри, больно вцепляется в руку, которой Рокэ удерживает его поперёк груди — Рокэ на мгновение замирает на самом краю, а потом стремительно рушится следом в слепящее всепоглощающее наслаждение. Постель измята и растерзана, и Рокэ не сразу находит подушки, чтобы устроиться удобнее. — Никакого стыда у вас нет, правду говорят, — сонно бурчит Окделл, ворочаясь рядом и утыкаясь влажным лбом в плечо Рокэ. — И я вас всё равно ненавижу Внутри ворочается беспокойное, большое, колючее, болезненно царапает рёбра, сдавливает сердце в жалкий трепещущий комок, так что не сразу получается вдохнуть. Губы подрагивают, и хорошо, что мальчишка этого не видит. Он подтягивает одеяло повыше, накрывая их обоих, накрывает растрёпанный затылок ладонью, ведёт рукой вниз, пока не пристраивает на широких плечах. Дикон прижимается к нему сильнее. — Разумеется, ненавидишь. Спи.