We hug now

      Оскар выключает радио. Неправильно. Он не слушает слова Зака, поздравляющие его со взятием Кубка Конструкторов. Непрофессионально. Он не поздравляет свою команду. Так по-детски. Пиастри моргает, пытаясь прийти в себя, заглушить шум мыслей, мешающих думать адекватно. Получается отвратительно, ужасно и безуспешно. Мысли, прямо как комары, противно пищали, только прямо внутри его головы, внутри него всего. И пищат они настолько громко, что Оскар не слышит ничего вокруг себя. Оно превращается в фоновый шум, давящий на виски.       Он не должен вести себя так. Ему надо быть сдержанным. Ему не должно быть настолько плохо из-за этого. К тому же, гонка уже окончена. Он приехал четвертым. Всё осталось шестьдесят два круга назад. Но Оскар всё равно чувствует себя до тошноты плохо. Правила папайи? Ни о каких правилах и речи быть не может.       Они стартовали. Пиастри видел болид Ландо слева от себя, что через пару секунд резко дёрнулся вправо, в его сторону. Они коснулись друг друга, и это заставило Оскара сбросить скорость, потерять позиции. Напарник мелькнул впереди, опередив его.       Он сидит ещё несколько секунд, прежде чем наконец собирает все силы в себе и вылезает из кокпита. Мир вокруг него темнеет, всё тело нещадно и крупно вздрагивает. Землю под ногами словно кто-то отбирает. Оскар опирается на болид, но заставляет себя встать самостоятельно, и направиться вперёд. Надо уйти, надо дать себе выдохнуть. Ему надо прийти в себя.       Он не смотрит по сторонам, не обращает внимание на ярко-оранжевые баннера с его командой, которые, кажется, как на зло практически на каждом шагу. Всё-таки они все победители. Они - его команда, а он часть её. Ему надо быть радостным за неё и за себя тоже. Только почему-то прямо сейчас Оскар не чувствует радости. Лишь обиду. Непонятно только на кого: на свою команду или же на самого себя. Это ведь он не смог вернуть себе позицию, ехал слабо.       Баннеры будто специально ярче, чем должны быть. Они слепят его, мешая нормально идти, и поэтому Пиастри почти не разбирает дороги. Хотя, кажется, его глаза мутнеют, и виноваты в этом далеко не эти самые баннера с его командой. Он почти не разбирает дороги, и вроде даже сталкивается с кем-то из гонщиков. Или это инженер? Или фанат, желающий его автограф? Ему очень жаль, если это окажется последний вариант. Но сейчас сил на ясные действия не хватает. Он не сможет даже ручку в руках удержать, а об автографе даже не может быть и речи.       Жарко. Ему жарко, но он не понимает, из-за чего именно. И, кажется, виновата не местная погода. Пиастри наспех стягивает с себя верх гоночного комбинезона, оставляя его висеть на поясе. Хочется раздеться до гола, не чувствовать на своём теле ничего. Одежда его словно душит. Ещё сильнее душит имя на третьем месте, вот только дело совершенно не в его напарнике. У него нет никакой злости на Ландо и не будет. Его злит и душит не Норрис на третьем, а недовольство собой, ведь это он не смог обогнать своего напарника. Он ниже, ведь он хуже. Оскар пытается не смотреть.       Он оттягивает ворот облегающей водолазки, что жёстко впивался ему в шею ещё с самого начала гонки. Но чувство удушья никуда не исчезает, лишь усиливается, заставляя пальцы ещё сильнее впиваться в мерзкий, пропитанный потом, ворот, в конце надрывая его. Легче не становится.       Его сердце готово прямо сейчас выпрыгнуть. Оно порвёт мышцы, сломает его кости, а следом за ним вены и артерии разойдутся, и Пиастри хочется сделать это самостоятельно. Вырвать своё сердце.       Оскар ещё совсем немного и упадет. Ему надо обратно. Сейчас, кажется, празднуется их победа в этом гоночном сезоне. Но его не приглашают, его никто не ищет. Или же его уже пригласили, но он просто не дослушал радио? Или может тот человек, с которым он столкнулся, был один из его команды? Он сказал, чтобы Оскар пришел отпраздновать вместе с ними. А он просто не услышал. Он не слышит сейчас абсолютно ничего. В ушах стоит противный звон в перемешку с высоким-высоким свистом, похожим на тот, что гуляет между деревьев в густых лесах. Оскар пытается хоть немного напрячься, чтобы хоть одна часть его тела начала функционировать нормально. Чтобы хотя бы видеть более чётче, куда ему идти. Это оказывается безуспешным.       Руки словно потяжелели, ноги тоже. Переставлять их с каждым разом становится всё тяжелее, но он не может свалиться прямо здесь, перепугав людей на площадке. Оскар пытается вести себя естественно, улыбаясь какому-то парню. Кажется, это механик феррари. Он вроде спросил, всё ли с ним в порядке? Наверное, будь вместо него кто-то другой, то Оскар бы обязательно сказал нет. Сейчас же он не может выдавить из себя ни одного звука, похожего на человеческий, и ему остаётся просто кивнуть. Он надеется, что выглядит максимально убедительно, а не жалко.       Оскару плохо. Он почти не понимает, куда идёт. Всё плывет. Но он пытается добраться до несчастной уборной. В глазах стоит жгучая дымка, и он понимает, что это значит. В глаза словно закапали самые противные и мерзкие капли или же в них будто попал песок. "Песок будет более подходящим описанием" - почему-то проносится в его голове после сравнения.       Он будто проник под веки. Он обволок его глаза, впиваясь мелкими, острыми пыльниками в глазницы, он проникает прямо под роговицу, становясь одним целым с ней, зрачком, и всем остальным. Хочется вырвать себе глаза, чтобы больше никогда не чувствовать этого. Кажется, ломать рёбра и ездить с ними сломанными было не настолько больно, как это чувство.       Оскар хочет вырвать волосы и никогда больше не чувствовать их. Они кажутся ему приделанными на клей. Дрожащей рукой он наматывает их на кулах. Волосы тянут кожу головы, которая словно прямо сейчас оторвётся вместе с ними, но этого не происходит. Он почти не чувствует боли от своих действий, а она должна быть. Пиастри тянет сильнее, вырывая несколько небольших, но довольно приличных клочков волос. После этого он чувствует жжение и лёгкую боль в тех местах, откуда были вырваны волосы, но легче от этого не становится.       Нос закладывает, дышать становится тяжело. Хотя, будь он сейчас чистым, нормально дышать не получилось бы всё равно. Губы плотно сжаты в одну тонкую линию. Сжаты настолько сильно, что побледнели и стали одного оттенка с его кожей. А кожа, что должна быть красной (таковой она и была, когда он снял шлем, оставив его около болида) до сих пор, потому что на улице всё ещё сильная жара, а ему плохо, сейчас бледная. Лишь на щеках остался намек на бывший красноватый, ближе к розовому прямо сейчас, оттенок.       Ноги сами несут его в уборную. У него не получается открыть дверь с первого раза, она поддается лишь с пятого. Как оказалось, открывалась она не на себя, а от себя. И этого будто бы оказывается достаточно, чтобы Оскар свалился на кафельный пол, больно ударяясь коленями, хотя костюм всё-таки смягчает падение. Он держится руками на стену, а другой за раковину, сжимая её в пальцах до боли. Тело безостановочно трясется. Пиастри пытается найти в себе силы прийти в нормальное состояние. Ему надо привести себя в порядок. Надо остановить быстро бьющееся сердце, нескончаемый поток мыслей, шум в голове и ушах. Он встаёт лишь с третьей попытки. Он переносит свой вес полностью на раковину, потому что сил стоять самостоятельно нет.       Холодная вода никогда не была настолько приятной. Оскар обливается ей полностью. Одежда и волосы мокнут, и ему вроде становится легче, чем было до этого. Он выключает воду, вновь опускаясь на пол. Но глаза почему-то жжет до сих пор, а тело не успокоилось. Ему тяжело держать себя, но надо. Он не может не делать этого. Легче стало, но за дверью слышатся голоса. Журналисты. Операторы. Их много. Они всё это время следовали за ним? Конечно. Конечно, как можно забыть о таких вещах. Никто даже не подумал, что ему плохо. Они просто смотрели. Снимали его. Пытались поговорить. Мерзко. Скорее даже тревожно. Нельзя забывать, что он медийная личность.       Оскару было легче, но после осознания наличия за этой дверью людей, не желающих понять его, не желающие дать ему возможность просто прийти в себя, дать пару секунд выдохнуть, а не набрасываться с микрофонами и камерами, ему стало хуже. В ушах вместе уже затихшего звона раздаются нечёткие голоса, а перед глазами стоят их расплывчатые образы.       Пиастри отходит в другой конец туалета, сползая по стене в самой последней кабинке. Здесь не должно быть их слышно, но гул всё равно достает. Это не помогает. Он больше не может так.       Старательно сдерживаемые слёзы хлынули резко, не давая времени на попытку сдержать их (словно он не пытался делать этого до). Оскар жмурится, и теперь глаза правда щиплет, словно из-за ужасных капель, он сжимает голову локтями и ими же закрывает свои уши. Его всего трясет, он несколько раз стукается о прикрытую дверь кабинки, и та распахивается сильнее. Слёзы оставляют неприятные, противные и влажные следы, что словно ложатся на его кожу вторым слоем. Он царапает щёки. Чувствуя дорожки на шее, собственные пальцы, прямо ногтями, больно проходятся по ней, оставляя красные следы, а в двух местах даже царапины. К горлу поступает тошнота. Она встаёт противным горьким комом, не желая уходить. Пиастри глубоко кашляет, пытаясь хоть как-то облегчить зуд в горле.       Оскар слышит отдалённый звук хлопающей двери. Кто-то пришел. Этот кто-то увидит его сейчас прямо так. Шаги быстрые, они приближаются и останавливаются прямо около него. Он поднимает глаза, улавливая перед собой размытую фигуру, практически не видную ему. Она в черном сверху, а внизу оранжевый, если только зрение не обманывает его настолько сильно. Он думает, что это кто-то из механиков и пытается одной из рук отпихнуть этого человека, двигая наугад, врезаясь в его колени.       "Оск."       Это ласковое прозвище врезается в голову резко. Больно. Словно больнее всего, что произошло ранее. Он поднимает голову, быстро моргает, но это совершенно никак не помогает ему сфокусироваться на том, кто стоит сейчас прямо перед ним. Он знает, кто это. И этот человек единственный, кого сейчас Оскар хочет рядом собой, ещё ближе, чем они должны, желает увидеть четко, а не пятном, и почувствовать тепло. Несмотря на начало гонки. Несмотря на то, что это тот человек, который повлиял на него сейчас.       "Оск."       Более настойчивое, чем предыдущее. Он слепо тянется вперёд и тут же чувствует в своих ладонях влажную ткань водолазки на плечах. Его прижимают к себе и садятся рядом на колени. Оскар перемещает руки чуть дальше. Он тычется носом в чужую шею, тяжело дыша через рот. Руки обхватывают его шею, прижимая к себе ближе. Теплые ладони обхватывают Оскара за талию, тянут к себе, заставляя немного поменять положение обоих. Голова Норриса прижимается к его, губы касаются его уха.       Он сейчас здесь, Ландо тоже здесь. Но команда... команда награждена за Кубок Конструкторов, Норриса не должно быть здесь и его самого тоже. К тому же у него подиум, и он не должен находиться сейчас с ним. Он лишь тратит его время, ему надо успокоиться как можно быстрее, им обоим надо идти. Пиастри дёргается в объятиях, пытаясь отодвинуться, но ему не позволяют, и от этого почему-то больно.       "Оскар. Оск. Тебе надо дышать." - раздается будто на фоне, но в тоже время совсем рядом. - "Вдох, раз, два, три, четыре, выдох.." - повторяет Ландо несколько раз. И он готов повторить это ещё столько, сколько это будет нужно.       Оскар делает так, как он говорит. Все ещё крепко сжимая в своих объятиях Ландо. И ему становится легче. Голос стал более четким, но все ещё с хрипотцой. Его трясет мелко, а не кидает от одной стене к другой. Он больше не плачет, дышит спокойно, лишь иногда выдыхая чересчур громко. Дышится легче в целом, и всё прошлое, противное и грязное, что облепило его со всех сторон, пропало, словно этого никогда и не было. Ландо гладит его по спине, рисует какие-то замысловатые рисунки, а не простые квадратики и кружочки, всё ещё крепко прижимает к себе.       "Поговорим об этом?" - вопрос тяжёлый. Оскар понимает, что услышит совершенно не то, что хотел бы. Он понимает, что они не схожи в точках зрения, и прямо сейчас ему из-за этого тяжело. Будь они в другой обстановке, он бы обязательно сказал да. А сейчас ему хочется лишь извиниться.       "Нет. Прости Я не должен так поступать, вести себя непрофессионально. Глупо." - Оскар чувствует, как на его спине руки останавливаются на пару секунд. О, Норрис явно не привык видеть его таким.       "Каждый имеет право на проявление эмоций." - звучит в ответ. Ландо явно знает это лучше Оскара. Он более эмоциональный и открытый, что в жизни, что на камере, да и везде в целом. Оскар же сдержаннее проявляет эмоции, и такой всплеск не характерен ему. - "На тебя действительно много навалилось. И я стал причастен к этому сегодня. Извини. Ты и твои чувства мне важны. Потом мы обязательно поговорим, когда ты будешь в порядке." - Ландо умолчит о своем плохом состоянии и о том, как он потерял контроль над болидои на самом старте, из-за чего и соприкоснулся с Пиастри. Им обязательно надо обсудить это потом. После возвращения в отель. Не сейчас.       Оскар никак не отвечает. Он лишь крепче обнимает в ответ, не решаясь продолжать диалог, но в голове возникает мысли о времени. Сколько они здесь?       "Подожди, команда ведь выиграла кубок, ты должен быть там. Сколько времени ты просидел тут со мной?"       "Довольно немного, наверное, хотя мне кажется, нас с тобой, наверное, уже ищут. Ведь нас обоих ждут там." - произносит Ландо. Оскару теперь кажется, что тот человек, с которым он столкнулся, приглашал его к остальным.       Пиастри не хочет туда идти. И к тому же ФИА явно не будут рады нарушению правил.       Колени все ещё подкашиваются, а дрожь никуда не исчезла. Он не хочет сейчас. Не готов. Не в таком состоянии. Ему надо полностью собраться. Потому что сейчас чувство, что одно неверное действие или слово, и он вновь сойдет с ума. Ландо понимает его. Молчание сказало больше, чем слова.       Оскар не знает, сколько проходит, но ему легче. Он вновь человек. Он чувствует себя живым. Норрис наконец отстраняется, и позволяет себе больше действий. Прикасается к лицу, а после целует его везде, где только придумает, не забывая про бледные-бледные веснушки.       "Мы обязательно поговорим после." - обещает Оскар.       "Конечно." - звучит в ответ, и Ландо наконец-то касается своими губами его. Легкое прикосновение, не намекающее на что-либо. - "Нам надо расходиться. Наверное, о нашей пропажи начали бить тревогу."       "Знаю, иди первый, ладно? У тебя важнее мероприятие."       "Ты..." - не договаривает. Замолкает.       Ландо не уходит сразу. Он помогает Оскару встать с холодного кафеля, и напоследок притягивает в объятия, одновременно с этим оставляя лёгкий поцелуй где-то около уха, кажется, под мочкой. И за это время на лице впервые улыбка. Искренняя и теплая, слегка измученная. Ландо почти отстраняется, но потом вновь притягивает его к себе в объятия, но наконец сдает и отпускает. Они не прощаются, и Ландо уходит первым, как они и договорились, бросая напоследок лишь мягкое "люблю тебя".       Оскар подходит к зеркалу, рассматривая себя. Надорванный воротник выглядит очень... странно. Особенно если учесть, что только что перед ним вышел Ландо. Да, он был порван ещё до того, как он вошёл сюда, но мало ли. Если его мозг сейчас способен на шутки, значит, он действительно в порядке.       Пиастри стягивает водолазку, кладя её рядом с раковиной. Под ней ничего нет, и только сейчас ему удается разглядеть красные полосы. Он оставил их сам себе во время приступа? Скорее всего.       Оскар умывается, смывая тепло прикосновений Ландо. Странно, но после остаётся... холод. Неприятный. Ему хочется оказаться в постели рядом со своим парнем. И поговорить. Он брызгает водой себе на тело, чтобы охладиться. Всё-таки, сейчас действительно жарко. И сейчас ему жарко из-за погоды, а не из-за других факторов. От этого словно легче дышится. Оскар надевает гоночный комбинезон уже на голое тело, но не застёгивается до конца, оставляя молнию висеть где-то чуть выше груди. Он ещё раз мочит руки, в этот раз зачесывая ими волосы назад.       Пиастри позволяет взглянуть теперь уже на своё лицо. Кроме глаз он действительно выглядит хорошо. Те полностью выдают его, особенно с множеством лопнувших капилляров и покрасневшими веками. Хотя, всё-таки, он же гонщик, и такое для него в норме. Усталость, перелеты, напряжение, всё подобное... Он надевает кепку, оценивая то, как выглядит. Пять из десяти. Ландо бы определено сказал все одиннадцать и расцеловал его во все доступные ему сейчас места.       Оскару легче. Он готов выйти. Он готов поговорить с журналистами. Он готов дать интервью. И теперь он в порядке.