Часть 1
6 октября 2025 г., 21:08
* * *
Новый день — новый повод для самоубийства. Жаль только у небожителей не так уж и много способов и вариантов и почти все они скучны и неинтересны и, по мнению Му Цина, до ужаса мягки. Он мог бы взять и вышибить мозги своей же духовной силой, он мог бы своими собственными руками стереть себя с лица земли так, что даже друзья и близкие усомнятся, существовал ли вообще Му Цин, ведь от него не останется и крупицы праха. Хотя о каких друзьях и близких идет речь. Все имеющие к нему отношение по крови давно покинули мир живых. А друзья… Му Цин усмехается. Над самим собой. Он сам виноват, что находится здесь и сейчас. Сам виноват, что, даже занимая роль Небесного чиновника, он абсолютно бесполезен; даже скрупулезно заполняя отчеты день ото дня и исполняя молитвы последователей, он ничего не стоит. Его существование ничего не стоит. Ничего не весит. Таких, как он, в небожительской популяции сотни, если не тысячи. Да и юго-западные земли уже под защитой другого бога. Каждый на Небесах знает, что это настоящее чудо, что одни земли поделены на двух Богов Войны. Бессмысленно. Взять хотя бы печально известную историю об Инь Юе. Му Цин всегда невольно сравнивал себя с ним и ждал, когда его низвергнут. Со страхом в сердце. Он так старался занять то место, которое ему принадлежит сейчас, из кожи вон лез, когда вознесся, чтобы сделать себе статус, чтобы занять свое место среди других чиновников, чтобы быть полезным и стоящим в чужих глазах. Чтобы с ним считались, уважали. Но что из этого сейчас имеет значение? Он похож на воодушевленного скульптора, который старательно кусочек за кусочком, стежок за стежком доводил до идеала свою жизнь, будто та была статуей; трудился с усердием, чтобы показать всем на Небесах свое творение, чтобы насладиться чужими завистливыми взглядами и восхищенными вздохами толпы. Он похож на отчаявшегося скульптора, который так и не довел свое творение до логического конца, взял в руки молоток и наотмашь ударил по хрупкому мрамору, чтобы закончить это бессмысленное дело и превратить неотесанный брусок камня в разбитое ничто. Ничто. Ничто из этого теперь не имеет значения. Му Цин жалеет, что не успел воспользоваться ни одним из способов прекратить свое жалкое существование, слишком много времени отнял поиск того самого пути отступления, по которому он хотел неспеша пройтись и как следует покарать свою плоть и разум за каждую совершенную ошибку. Му Цин жалеет, что не успел уйти любым способом, до тех пор, пока он не даровал ему бессмертие. Нет. До тех пор, пока он не проклял его бессмертием. Каждый, кто имел совесть хоть раз рассмотреть полное изящества и вечной мерзлоты лицо Генерала Сюаньчжэня или удачу столкнуться со взглядом его почти стеклянных серо-голубых глаз, мог с уверенностью заявить о холоде и высокомерии за ними. А если этот чопорный гордец закатывал глаза или смотрел с укором, то тут каждый тушевался и чувствовал себя виноватым, с усердием выискивая в своих действиях ошибки, даже если были невиновны. Таков был взгляд Генерала Сюаньчжэня. По крайней мере, между небожителями так было принято считать. Сказать по правде, за восемь сотен лет этот взгляд ничуть не изменился, если только стал еще холоднее, настолько, что от этих глаз хотелось поскорее одернуть свои собственные, как от жара костра. Или все-таки что-то изменилось? Му Цин уже не понимает. Ему плевать. Вся эта новая реальность почти утратила свой смысл. Сейчас смысл имело только то, что Му Цин опаздывает на назначенную им встречу. Это плохо. Очень плохо… …было бы, не будь так все равно. Му Цин не торопился, потому что понимал, что он и так получит свое, как бы ни старался и ни спешил. Всегда так было, спешка еще ни разу не спасала Му Цина из лап этого… этого…* * *
— Ты опоздал. — Я знаю. — Даже не попросишь прощения как хороший мальчик? — Прошу прощения. Это нелепое уничижительное и совсем неуместное в общении двух чиновников обращение больше не отзывалось в груди отвращением. Скорее, оно приобрело оттенок чего-то рутинного, уже почти родного. Звук тяжелых размеренных шагов постепенно становился громче. Он приближается. Му Цин снова ушел в себя, внимательно изучая свои туфли, пока из густого серого болота в голове его не выдернула чужая холодная рука; будто рука самой смерти или кого-то уже давно умершего сжалась вокруг подбородка. К такому невозможно привыкнуть. Но Му Цин смог. Спустя десяток лет, но смог. По крайней мере именно это он произносил каждый раз в своей голове, стоя перед ним в такие встречи. Все что обычно происходит с ним там, Му Цин уже давно не утруждается запоминать. Он иногда вспоминает то, как было страшно в первый раз и мысленно жалеет прошлого себя. Конечно, на себя настоящего-то все равно. Боль – рутина, ожоги – ритуал, их запомнит только тело. Но никто и никогда не сможет их увидеть, а Му Цин никогда и никому о них не расскажет. Наверное, это и есть искупление за все его ошибки.* * *
Уже на выходе, его руки тянутся к волосам и одеждам, механически поправляя их и придавая себе приличный вид. Му Цин снова с этим выражением на лице, но глаза сквозят усталостью и глубокой печалью. Обычно, первое, что видит Му Цин, покидая персональную аудиенцию с Верховным Владыкой, это идущую навстречу Линвэнь с кипой каких-то наверняка важных бумажек. Он знал, что она тоже в игре; идет к нему туда со всеми этими отчетами, наверняка зная, что он за монстр, наверняка догадываясь, на кого на самом деле работает она, ее друзья, ее подчиненные, что за маска у него за пазухой, скольких он вот так… Му Цин замирает на месте, когда запястье неожиданно сжимает и дерёт, будто теми самыми неотесанными веревками. Смотрит на руку — канга. Обжигающе холодная, пульсирует, сжимается туже вокруг истощенной руки. Му Цин горько усмехается. Как обычно вовремя напомнил о себе. Му Цин уже почти сорвался и побежал, куда глаза глядят, чтобы уже спрыгнуть откуда-нибудь или совершенно случайно наткнуться грудью на меч какого-нибудь тренирующегося возле своего дворца небожителя. Знает. Он знает каждый меридиан духовной энергии Му Цина, каждую клеточку его тела и каждую еще даже не успевшую созреть и сформироваться мысль. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Му Цин снова вздрагивает. — Ты слушаешь там вообще? — Му Цин? У тебя все хорошо? Рука. Неимоверно тяжелая и такая грубая рука крепко приложилась к его плечу и так там и осталась, словно ей было там самое место. Затем вторая. Гораздо мягче и осторожнее. Заботливая. Слева. — Эй, не отвлекайся. Ваше Высочество, он опять… — Вижу. Му Цин по очереди слышал их голоса то в левом, то в правом ухе. Правый, конечно, немного подбешивал, потому что орал и проникал почти в самые недра головы Му Цина, ей-богу, от такого и голова расколоться может надвое… …но сейчас они были так нужны. Му Цин внезапно осознал, что решительно ничего не помнит с собрания. Или что это было. — Ничего, я расскажу все еще раз для тебя. От этих слов по сердцу разлилось приятное тепло. А рука на правом плече явно перевешивала тяжесть, которая недавно грозовой молнией ударила в грудь Му Цина. С тех самых пор, когда Небеса рухнули и отстроились заново, прошло… Му Цин не уверен, но не так уж много времени. Само собой, пусть его друзья и не знали в красках и деталях все произошедшее, им хватало того, что они видят перед собой, что написано на этом вечно бледном лице. И в его глазах гораздо большее, чем холод, отчуждение и даже слова, нужно просто повнимательнее посмотреть. Они поддержали его под руки и пошли вместе дальше. И тогда, и сейчас. Нога в ногу. Му Цин благодарен. Всей душой. Фэн Синю тоже.
