Apologise fic

Аромат сандалового дерева и сожженной резины. Сознание вернулось к Максу волнообразно, приливая тягучими, разрозненными каплями. Сначала — запах. Тяжелый, удушливый аромат сандалового дерева, который он ненавидел. Под ним — едкий, химический шлейф паленой резины и масла, будто кто-то спалил его болид прямо здесь, в комнате. Потом пришло осознание тела. Свинцовая тяжесть в конечностях. Гудящая боль в висках. И главное — неестественное положение. Он был на коленях. Пол был холодным, гладким, будто отполированный бетон. Его руки были заведены за спину, и тугие, узкие ремни впивались в запястья, стягивая их вместе с хирургической точностью. Еще одни ремни охватывали лодыжки, не оставляя ни малейшего шанса пошевелить ногами. Он был скручен, как животное перед забоем, абсолютно беспомощный. Макс попытался дернуться, рык застрял у него в горле. Тишину разорвал низкий, бархатный смех, который он узнал бы из миллиона. «Проснулся, чемпион?» Из мрака перед ним материализовалась фигура. Ландо Норрис. Но это был не тот Ландо, которого он знал — не пацан с хитрой ухмылкой и бегающими глазами. Это была его тень, его искаженная карикатура. Он был одет в свой гоночный комбинезон, но он был испачкан мазками черной краски и чем-то бурым, похожим на ржавчину. Его волосы были всклокочены, а в глазах горел неприкрытый, лихорадочный огонь. Он держал в руках длинный, тонкий мастихин — нож для красок. Лезвие блестело в тусклом свете. «Где я? Что это за чертовщина, Ландо?» — голос Макса прозвучал хрипло и неуверенно, что его тут же взбесило. Ландо медленно обошел его кругом, как скульптор вокруг глыбы мрамора. Его шаги отдавались эхом в пустом, просторном помещении. Макс рискнул оглядеться. Они были в огромной студии. Вместо картин на стенах висели обломки карбона — части, крылья, согнутые подвески. Все они были тщательно вычищены и выставлены, как трофеи. В углу, под белым саваном, угадывались очертания шасси. Пахло музеем и моргом одновременно. «Это моя мастерская, Макс, — голос Ландо был сладок, как яд. — Здесь я творю. А сегодня ты — мой главный экспонат. Моя лучшая работа». Он остановился позади Макса, и Макс почувствовал, как по его спине пробежал ледяной мурашек. Он не видел Ландо, только слышал его дыхание. «Ты помнишь Сингапур?» — шепот Ландо был обжигающе близок к его уху. — «Ты помнишь, что ты сказал про Оскара? Что ты кричал ему в лицо, пока парень не побледнел? Ты помнишь, как ты отшвырнул его шлем, будто он был для тебя мусором?» Макс сглотнул. Он помнил. Вспышка ярости после столкновения, уничтожившего гонку для них обоих. Его слова были жестокими, беспощадными. Он не думал о последствиях. Он никогда о них не думал. «Оскар... он сильный парень. Он справится», — пробормотал Макс, все еще пытаясь найти в себе того старого, непоколебимого Ферстаппена. Ландо снова рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет стекла. Он вышел вперед и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с лицом Макса. Его глаза были пустыми и бездонными. «О, он справится. Я позабочусь об этом. Позже. А сейчас... сейчас мы будем заниматься тобой. Ты же всегда хотел, чтобы все было по-твоему, верно? Чтобы все вращалось вокруг великого Макса Ферстаппена? Поздравляю, твое желание сбылось. Ты — центр вселенной. Моей вселенной». Ландо провел обухом мастихина по щеке Макса. Сталь была ледяной. «Ты никогда ни у кого не просил прощения, Макс. Никогда. Даже когда был неправ. Твое эго — это броня, которую я собираюсь снять. Слой за слоем. Пока от тебя не останется только... сырое, дрожащее мясо». Ужас, холодный и липкий, начал медленно заполнять Макса изнутри. Это была не шутка. Не игра. Ландо сошел с ума. Он смотрел в эти горящие глаза и видел в них только навязчивую идею, доведенную до абсолютного, ужасающего пика. «Что... что ты собираешься делать?» — голос Макса дрогнул, и он тут же возненавидел себя за эту слабость. Ландо улыбнулся, и его улыбка была самой жуткой вещью, которую Макс когда-либо видел. «Я заставлю тебя попросить. Сначала — прощения. Потом — помощи. И, в конце концов... ты будешь умолять меня о пощаде. Ты будешь ползать и целовать мои ноги, лишь бы это прекратилось. Ты будешь плакать, Макс. Как дешевая шлюха». Он встал и отошел к столу, заваленному какими-то инструментами. Макс увидел там не только кисти и краски, но и предметы, от которых кровь стыла в жилах: бритвы, щипцы, паяльную лампу. Дизориентация сменилась животным, первобытным страхом. Он рванулся, дернулся изо всех сил, но ремни лишь глубже впились в плоть. Он был абсолютно беспомощен. Прикованный на коленях перед этим безумным шоуменом, который когда-то был его соперником. Ландо вернулся. В одной руке он держал мастихин, в другой — маленькую банку с темно-красной краской. Он окунул лезвие в краску и медленно, почти нежно, поднес его к лицу Макса. «Не бойся, это всего лишь краска, — прошептал он. — Вермиллион. Цвет твоего стыда. Мы начнем с малого. С внешнего слоя». Лезвие коснулось кожи на скуле Макса. Холодная, липкая субстанция растеклась по щеке. Макс замер, его дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи. Он смотрел в горящие глаза Ландо и впервые в жизни понял, что значит быть абсолютно сломленным. И это было только начало. Он не знал, как далеко это может зайти. И в этом заключался самый главный ужас. Сознание Макса, затуманенное болью и унижением, цеплялось за любую деталь, пытаясь найти точку опоры в этом кошмаре. Его взгляд, безумный и метущийся, скользнул по полу, пытаясь избежать пронзительного, гипнотизирующего взгляда Ландо. И тогда он увидел. В тусклом, призрачном свете, падающем откуда-то сверху, на полированный бетон у его колен блестели знакомые формы. Не один, а несколько. Искаженные, сплющенные, покрытые царапинами. Его кубки. Тот самый, из Абу-Даби, был разрезан пополам, словно консервная банка. Другой, из Монцы, был расплющен в груду блестящего металлолома. Третий валялся с отпиленной верхушкой, торчащий шип которой напоминал сломанную кость. Ландо последовал за его взглядом и усмехнулся, коротко и отрывисто. «Мусор, — произнес он мягко, как будто констатируя погоду. — Просто пыль, которая мешала обзору. Они кричали слишком громко. А мне нужна была тишина. Чтобы слышать тебя». Ярость, старая, привычная, вспыхнула в Максе ярче страха. Этого он стерпеть не мог. Этого надругательства над тем, что он выстрадал на трассе. С рыком, больше животным, чем человеческим, он рванулся вперед, всем телом, пытаясь хотя бы головой ударить этого психа, дотянуться до него, впиться зубами. Это была ошибка. Мир взорвался алым огнем. Удар пришелся сбоку, по лицу, и был настолько неожиданным и сокрушительным, что Макс на секунду ослеп. Он не увидел, чем ударил его Ландо — может, все тем же мастихином, может, монтировкой, валявшейся среди хлама. Он только почувствовал, как его губы с хрустом раздавились о собственные зубы, и теплый, соленый, медный поток хлынул ему в рот. Голова откинулась назад, звон в ушах заглушил все остальные звуки. Он, задыхаясь, пытался вдохнуть, и воздух со свистом проходил через разбитый рот. Инстинктивно, он сплюнул. Густая, липкая слюна, смешанная с алыми нитями крови, дугой вылетела из его губ и шлепнулась прямо на заляпанные краской кроссовки Ландо, оставив на них отвратительное розовое пятно. Время замерло. Тишина в студии стала густой, как смола. Ландо застыл, глядя на свои испачканные ботинки. Его лицо, секунду назад сиявшее безумным вдохновением, стало абсолютно пустым, каменным. Это была не злость. Это было нечто худшее — тихая, леденящая ярость, которая предвещала бурю. «Нехорошо, Макс, — его голос был тише шепота, но каждый звук впивался в кожу, как игла. — Очень некультурно. Ты пачкаешь искусство». Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил мастихин и банку с краской на пол. Затем вытер ботинок о чистый участок пола, оставив за собой мазок крови и слюны. Движения его были выверенными, почти ритуальными. Когда он выпрямился, в его руке был уже другой инструмент — не бритва и не щипцы. Это была старая, тяжелая черная перчатка из номекса, гоночная, со срезанными пальцами. В металлических нашивках на костяшках застыли бурые пятна. «Рот — это твое оружие, Макс. Им ты ранил Оскара. Им ты ранил многих, — Ландо надел перчатку на правую руку, сжал кулак, суставы хрустнули. — Значит, мы начнем с него». Он подошел вплотную. Макс, давясь собственной кровью, попытался отклониться, но его голова была зажата в тисках беспомощного положения. Он видел только нашивки на перчатке, неумолимо приближающиеся к его лицу. «Я не буду извиняться...» — хрипло выдохнул Макс, сквозь окровавленные губы. Это была последняя, жалкая попытка сохранить остатки достоинства. Ландо наклонился, и его дыхание пахло мятой и чем-то химическим. «О, ты будешь, — он прошептал это прямо в разбитый рот Макса. — Но не сейчас. Сначала ты просто... попросишь меня остановиться». Первый удар перчаткой пришелся точно по уже разбитой губе. Боль была ослепительной, острой, разрывающей. Макс застонал, и новый поток крови хлынул ему в горло. Второй удар, чуть ниже. Третий. Это было не просто больно. Это было мерзко. Унизительно. Глумливо. Каждый тупой, тяжелый удар был наполнен холодной, выверенной жестокостью. Ландо не кричал, не злился. Он работал. Как скульптор. Как мясник. И в этот момент, давясь собственной кровью, с каждой долей секунды, пронизанной болью, Макс Ферстаппен впервые с абсолютной, животной ясностью осознал: он в ловушке. И его смотритель — безумец, для которого его страдания — это всего лишь краски на палитре. Между ударами, в кровавом тумане, пронзающем сознание, промелькнула мысль — яркая, отчаянно-спасительная. Перегрев. Галлюцинация. Сингапурское пекло, адреналиновое похмелье, мозг, выжатый как лимон. Он ведь почти падал без сил после финиша, его отпаивали водой, куда-то вели... Может, он сейчас в медцентре, под капельницей, а этот кошмар — просто порождение измотанного тела и задетого самолюбия. Такой же сон, как и другие. Он просыпался в холодном поту после Монако, после Абу-Даби... и это оказывалось сном. Он попытался сконцентрироваться на этом, выстроить хлипкий мостик к реальности. Но боль в разбитых губах была слишком острой, слишком физической. Запах паленой резины и сандала резал ноздри, не давая забыться. А взгляд Ландо... в нем не было ничего сонного. Он был гиперинтенсивным, выжженным, будто потреблял всю энергию в комнате. Ландо отступил на шаг, рассматривая свою работу. Его дыхание было ровным, будто он только что сделал несколько легких мазков кистью, а не избивал связанного человека. Он снял окровавленную перчатку и отшвырнул ее в угол с легкой брезгливостью. «Сопротивление — это тоже краска, Макс, — проговорил он задумчиво. — Яркая, алая. Но грубая. Примитивная. Теперь... время для тонкостей. Для полутонов». Его взгляд скользнул по полу, выискивая что-то, и остановился на том самом трофее. На сломанном кубке из Сингапура. Том самом, что должен был стоять в его витрине. Тот, что он не выиграл. Ландо поднял его с нежностью коллекционера. Отпиленный шип, торчащий из основания, блестел в свете неровным, рваным зазубренным краем. Он и правда напоминал сломанную кость, готовую разорвать плоть. «Прекрасный инструмент, — прошептал Ландо, проводя пальцем по острию, будто проверяя его остроту. — Он хранит память о твоем провале. И сейчас он поможет... обнажить суть». Макс замер, наблюдая, как Ландо приближается с этим обломком металла. Остатки надежды, что это сон, рассыпались в прах. Во сне не бывает такой детализации — он видел каждую царапину на хромированной поверхности, каждый крошечный заусенец на срезе. Во сне не чувствуешь леденящего страха, который сковал внутренности в комок. «Стой...» — хрипло выдавил Макс, но слово утонуло в хлюпающей крови у него во рту. Ландо проигнорировал его. Он встал на колени перед Максом, его движение было плавным, почти интимным. Острие трофея коснулось ткани гоночного комбинезона Макса на груди, чуть левее ключицы. Давление было минимальным, но неумолимым. Раздался тихий, неприятный звук — р-р-раз. Не крик, не вопль, а всего лишь звук рвущейся ткани. Острый шип медленно, с почти садистской неторопливостью, прочертил линию вниз. Он не резал, он именно разрывал — волокна трещали, обнажая сначала белоснежную подкладку, а потом и бледную кожу Макса под ней. Холодок от соприкосновения с воздухом и ледяным прикосновением металла заставил Макса вздрогнуть. Это было не больно. Это было в тысячу раз хуже. Это было осквернением. Медленным, методичным лишением его защиты, его идентичности. Он — гонщик. Его комбинезон — его вторая кожа. И этот безумец снимал ее с него, как шкуру, используя символ его неудачи. Ландо двигался с концентрацией хирурга или реставратора, снимающего старый лак с картины. Его глаза блестели. Он дышал ровно и глубоко, наслаждаясь процессом. Еще один разрез. Еще один. Клочья ткани свисали с торса Макса, открывая взгляду мускулатуру, покрытую холодной испариной. «Видишь? — Ландо остановился, его голос был полон какого-то болезненного восхищения. — Под всем этим... гоночным хламом, под этим залихватским фасадом... все тот же испуганный мальчик. Тот, кого бьют. Тот, кто боится». Острие трофея снова коснулось кожи, теперь уже ниже ребер, и на этот раз Ландо нажал чуть сильнее. Появилась тонкая красная черта. Не глубокая, но безошибочная. Первая настоящая рана, нанесенная этим символом его поражения. И в этот момент Макс понял окончательно и бесповоротно: это не сон. Это новая, ужасающая реальность. И его кошмар только начинается. Атмосфера в студии сгустилась, стала осязаемой, как влажная простыня, обернутая вокруг головы. Она давила на барабанные перепонки, состояла из тишины, прерываемой лишь прерывистым, хриплым дыханием Макса и ровным, почти беззвучным дыханием Ландо. Воздух был тяжелым от запахов — крови, пота, сандалового дерева и подспудного, сладковатого аромата страха, который Ландо буквально видел, извивающимся серым туманом, исходящим от скрученного тела Макса. И Ландо упивался этим. Каждой молекулой. Он наблюдал за глазами Макса, за этими всегда яростными, уверенными голубыми озерами, в которых он сейчас видел бурю паники. Это был не просто испуг. Это было крушение целого мира. Ландо видел, как в этом взгляде рушится непоколебимая уверенность Ферстаппена, его броня, его кредо. И на ее месте проступала голая, дрожащая плоть ужаса. Это было прекраснее любой картины, любого подиума. Смотрится, — пронеслось в его голове, горячее и липкое. Смотрится, как он разваливается. По кусочкам. Он медленно провел окровавленным шипом трофея по свежей царапине на животе Макса, наблюдая, как мышцы судорожно вздрагивают под его прикосновением. Боль была лишь кистью. Настоящим искусством были слова. «Ты ведь всегда всех сильнее, да, Макс? — его голос был мягким, почти ласковым, и от этого каждое слово впивалось ядовитыми шипами. — Всех выносливее. А что сейчас? Всего несколько порезов. Несколько синяков. И ты уже... вот этот. Дрожишь. Как осиновый листок. Интересно, что будет, когда мы доберемся до того, чего ты боишься по-настоящему?» Он видел, как зрачки Макса сузились. Страх перед неизвестностью был всегда сильнее страха перед известной болью. «Не бойся, я не трону твои руки. Не сегодня. Руки — это святое, верно? — Ландо усмехнулся, видя, как по лицу Макса пробежала тень надежды, жалкой и быстроумирающей. — Но колени... Колени такие хрупкие. Одна маленькая авария, один неудачный поворот... и карьера закончена. Навсегда». Он переместил острие трофея к коленной чашечке Макса, просто касаясь ее, едва-едва. Напряжение в теле Макса достигло пика. Он выгнулся, пытаясь отодвинуться, но ремни впились в него еще глубже. По его вискам струился пот, смешиваясь с кровью на лице. «Или, может, ты боишься не этого? — продолжал Ландо, наслаждаясь каждой секундой этого психологического расчленения. — Может, ты боишься тишины? Полной, абсолютной тишины. Остаться наедине с собой. Со всеми этими голосами, которые ты всю жизнь заглушал ревом мотора. Они же там есть, да? Шепчут, что ты не так уж и хорош. Что ты одинок. Что без этой трассы, без этого цирка... ты никто». Он бил точно в цель. Видел это по тому, как взгляд Макса стал не фокусироваться, уходя внутрь себя, в те темные уголки, куда он боялся заглядывать. Это была боль глубже любой физической. Ландо вытаскивал наружу все его демонов, одного за другим, заставляя Макса смотреть на них. И тогда это случилось. То, чего он ждал. «...Хватит...» — просипел Макс, его голос был сорванным, полным стыда и отчаяния. Ландо наклонился ближе, его губы почти касались уха Макса. Волна какого-то темного, извращенного возбуждения прокатилась по нему. Это было даже не сексуально. Это было тотально. Власть. Абсолютная власть над тем, кто всегда был выше. «Что, Макс? Я не расслышал». «...Прекрати...» — это уже было почти рыданием. Ландо закрыл глаза на секунду, смакуя этот звук. Звук ломающейся воли. Он чувствовал легкое головокружение, прилив тепла. Это было лучше любого наркотика, любого подиума. «Нет, чемпион, — он выдохнул ему в ухо, и его голос дрожал от едва сдерживаемого экстаза. — Это не те слова. Ты же знаешь, какие слова я хочу услышать. Попроси. Попроси меня остановиться». И он снова надавил трофеем на колено, уже сильнее, переводя психологическую пытку обратно в физическую, замыкая порочный круг. Ужас в глазах Макса достиг новой, немыслимой глубины. Он понимал. Это только начало. И чтобы это закончилось, ему придется отдать Ландо все, что у него осталось. Свое достоинство. Тишина повисла в студии, густая и липкая, как застывшая кровь. Она была нарушена лишь хриплыми всхлипами Макса, который пытался вдохнуть сквозь разбитый рот и захлебывающееся горло. Стыд жёг его изнутри жарче любой боли. Он просил. Он, Макс Ферстаппен, попросил остановиться. Ландо наблюдал за этим с холодным, клиническим интересом. Он видел, как внутренняя опора Макса, та самая стальная балка, на которой держалась вся его личность, дала трещину. И теперь он мог вставить в эту трещину лом. Он медленно поднял ту самую, испачканную в грязи и крови перчатку. Она была тяжелой, влажной и отвратительной на ощупь. Идеальной. «Тише, тише, чемпион, — прошептал он, и в его голосе звенела фальшивая, ядовитая нежность. — Не надо этих звуков. Не королевское это дело — хныкать, как щенок». Он сделал паузу, давая словам впитаться, как спирт в открытую рану. «Знаешь, я тут вспомнил одну историю. Старую. Про твоего отца. — Ландо начал медленно прохаживаться перед ним, поглаживая перчатку. — Он ведь знал, как до тебя достучаться, да? Когда ты был неправ. Когда ты не слушался. Пару раз ударить по шлему... и мозг, как говорится, встает на место. Гениально. Просто. Эффективно». Он видел, как тело Макса напряглось до предела. Эта тема была священной. И самой болезненной. «Правда, ты сейчас без шлема, — Ландо остановился и повернулся к нему. Его глаза были пустыми, как у акулы. — Но принцип, я думаю, тот же». Удар пришлся наотмашь. Не такой сокрушительный, как первый, но от этого не менее унизительный. Мокрая, грязная ткань с хлюпающим звуком шлепнулась по щеке Макса, размазывая кровь и слюну, вбивая в кожу частицы уличной грязи и его же собственной запекшейся крови. Это было осквернением. Глумливым шлепком, который не столько причинял боль, сколько опускал его до уровня вещи. Макс закашлялся, пытаясь выплюнуть мерзкий привкус грязи и метала. «Молчишь? — Ландо наклонился, его лицо снова оказалось в сантиметрах от Макса. — Хорошо. Значит, урок усвоен. Но это был лишь первый урок. Базовый. Теперь... теперь мы перейдем к более сложным вещам». Он снова начал ходить, его голос принял задумчивые, лекторские нотки. «Ты всегда думал, что сила — это скорость. Что победа — это всё. А я вот понял, что настоящая сила — в контроле. Контроль над тем, кто сильнее тебя... это искусство. Видеть, как ломается тот, кто никогда не гнётся... это прекраснее любой победы на трассе». Ландо остановился за спиной у Макса, так что тот не мог его видеть, и только чувствовал его дыхание на своем затылке. Это было в тысячу раз страшнее. «Ты боишься не боли, Макс. Ты боишься того, что будет после. Того, что ты сломаешься. Того, что я загляну внутрь и увижу там... пустоту. Обычного, испуганного парня, который притворялся богом на колесах». Его слова были иглами, которые он вонзал точно в незащищенные нервы. Он вытаскивал на свет все тайные страхи Макса, все его неуверенности, все те ночи, когда он лежал без сна, боясь проиграть, боясь оказаться недостаточно хорошим. «И знаешь, что самое ужасное? — шепот Ландо был обжигающе горячим. — После того, как я закончу... ты уже никогда не будешь прежним. Даже если тебя найдут. Даже если ты вернешься на трассу... ты всегда будешь знать. Всегда будешь помнить этот момент. Момент, когда ты стоял на коленях и плакал, умоляя меня о пощаде. И это... это сломает тебя куда вернее, чем любой молоток». Он снова вышел на перед и присел на корточки. В его руке был не трофей, не перчатка. Он снова взял банку с вермилионом и окунул в нее палец. «Но не переживай. Я не оставлю тебя одного с этим знанием. Я буду с тобой. Всегда. В каждом повороте, в каждой победе... ты будешь видеть мое отражение в своем шлеме». И он медленно, почти с нежностью, провел окровавленным пальцем по лбу Макса, оставляя широкий, похабный мазок. Как метку. Как клеймо. «Потому что отныне... ты мое самое главное произведение искусства. И я еще даже не начал». Боль стала однородным гулом, фоновым шумом, на который уже почти не обращаешь внимания. Она была повсюду: в разбитых губах, в порезанной коже, в вывернутых суставах. Но где-то глубоко внутри, в самом ядре, оставалась холодная, твердая точка. Непоколебимая. «...Хватит... прекрати... пожалуйста...» Слова вырывались сами, помимо его воли. Они были хриплыми, влажными от крови и унижения. Он просил. Он, Макс Ферстаппен, умолял остановиться. Но даже в этом падении была своя, искаженная гордость. Он не просил прощения. Ландо замер. Его лицо, искаженное маской безумного художника, на секунду стало просто человеческим — на нем читалась легкая, почти детская обида. Как будто ему испортили лучший момент в спектакле. Тишина повисла густая, звенящая. Потом Ландо тихо рассмеялся. Это был не тот, прежний, истеричный смех. Это был звук, полный холодного, безразличного презрения. «Ох... — он покачал головой, делая вид, что разочарован. — Макс, Макс, Макс... «Пожалуйста, прекрати». Разве это те слова, которые я хотел услышать?» Он медленно подошел, встал над ним, глядя сверху вниз, как на надоевшее насекомое. «Я просил извинений. Я хотел услышать, как ты скуля, признаешь свою вину. Как будешь молить о прощении за каждую гадость, каждое скверное слово. А ты... — он щелкнул языком, с насмешливым прищуром. — Ты просто просишь, чтобы тебе стало легче. Как слабак. Как эгоистичный ребенок, которому больно». Ландо наклонился, его глаза сузились. «Ты и сейчас думаешь только о себе. О своей боли. О своем унижении. Ты не думаешь об Оскаре. Не думаешь о том, что ты натворил. Ты просто хочешь, чтобы этот кошмар закончился. Потому что ты — трус. Настоящий, глубинный трус. Вся твоя «сила» — это просто панцирь, который треснул от пары ударов перчаткой». Он выпрямился, и его поза выражала не злость, а почти скуку. Разочарование мастера, чей материал оказался слишком низкого качества. «Жаль. Я думал, в тебе есть что сломать. Что-то стоящее. А оказалось... пустота. Обычный испуганный мальчик, который не может произнести три простых слова: «Я был неправ». Ландо развернулся и отошел к столу с инструментами, демонстративно повернувшись к Максу спиной. Это было новым, изощренным унижением. Он больше не видел в нем угрозы, вызова или даже достойного объекта для своего искусства. Он видел неудачу. «И знаешь, что самое смешное? — бросил он через плечо, уже занимаясь своими банками и кистями. — Ты сейчас чувствуешь не стыд за содеянное. Ты чувствуешь стыд за то, что сломался. Твоё эго ранено куда сильнее, чем твое тело. И оно никогда не заживет». Он не смотрел на Макса, но каждое его слово било точно в цель, добивая того пронзительнее любого лезвия. Макс оставался на коленях, связанный, в крови и грязи, и его просьба «прекратить» повисла в воздухе жалким, ничего не значащим звуком. Он проиграл. Но в своем отказе извиняться — он, по какому-то извращенному внутреннему закону, все же не проиграл до конца. И это осознание было горьким, ядовитым утешением в аду, который для него устроили. Слова Ландо впивались в него не больнее ремней или лезвия, но как-то иначе, глубже. Они заполняли пространство внутри черепа, становясь единственной реальностью. Слабак. Трус. Пустота. И самое ужасное — часть его, та самая, что всегда шептала ему о сомнениях, теперь кричала в унисон с этим безумцем. Да, он был трусом. Он боялся. Не смерти, может быть, но этого — бессилия, унижения, того, что кто-то увидит его вот таким. Разбитым. Плачущим. Его взгляд, мутный от боли и невыплаканных слез, упал на свои руки, все еще сведенные за спиной. Пальцы непроизвольно сжались, пытаясь ощутить привычную форму руля, шероховатость карбона. Но чувствовал он только влажную от пота кожу и холод металлических пряжек. Руки гонщика. Руки, которые должны были держать победу. А теперь они могли лишь беспомощно сжиматься в кулаки, когда его заставляли… Нет. Он не позволит этому продолжиться. Он должен… он должен что-то сделать. Сопротивляться. Все, что угодно. Ландо вернулся к нему. Он держал обычную малярную кисть с длинной ручкой и маленькую металлическую банку. Он поставил ее на пол с тихим лязгом и открыл крышку. Оттуда ударил резкий, химический запах разбавителя. Едкий и удушливый. «Раз уж ты не хочешь говорить, мы займемся другим, — Ландо обмакнул кисть в банку. Жидкость была прозрачной, но запах говорил о ее едкости. — Ты всегда был брендом, Макс. «Лев Ферстаппен». «Неукротимый». Сейчас мы этот бренд… смоем. До чистого холста». Он поднес кисть к его груди, к тому месту, где на его комбинезоне должен был бы красоваться его номер. «1». Но теперь там была лишь рваная ткань и голая кожа. Первое прикосновение было ледяным. Потом пришла боль — не острая, как от пореза, а жгучая, разъедающая. Химикат впивался в поры, в мелкие царапины, оставленные трофеем. Макс застонал, пытаясь отклониться, но Ландо уверенно вел кистью, размазывая жидкость по его коже широкими, размашистыми мазками. Это было похоже на то, как смывают граффити. Стирают память. «Видишь? — Ландо работал с сосредоточенным видом реставратора, снимающего старый слой краски. — Вся эта позолота, весь этот лак… он так легко слезает. Остается только… ты. Голый. И пахнешь дешевой химией». Слезы снова подступили к глазам Макса, на этот раз от едкого дыма, поднимающегося от его собственного тела. Он кашлянул, и спазм пронзил его разбитые губы свежей волной боли. Он чувствовал, как с него сдирают не просто кожу. С него сдирали его самого. Макса-гонщика. Макса-чемпиона. Оставляли только это — связанное, окровавленное, обожженное химикатами существо, которое умоляло о пощаде. И тогда, сквозь жгучую боль и удушающий запах, к нему вернулась одна мысль. Ясная и четкая, как удар хлыста. Он не остановится. Никогда. Пока я не скажу то, что он хочет услышать. Или пока от меня ничего не останется. Ландо отступил на шаг, оценивая свою работу. Кожа на груди и животе Макса была красной, воспаленной, покрытой мерзкими блестящими разводами. «Неплохо, — прошептал он. — Но еще не всё. Мы дойдем до кости. До самого нутра. И тогда… тогда, может быть, мы найдем там те самые слова. Или не найдем. Мне, в общем-то, уже все равно. Процесс… он куда интереснее результата». Он повернулся, чтобы отнести кисть, и в этот момент Макс, собрав остатки сил, плюнул. Комок крови и слюны угодил Ландо прямо между лопаток, оставив на его грязном комбинезоне еще одно алое пятно. Ландо замер. Медленно, очень медленно, он обернулся. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Только плотоядная, хищная улыбка. Та, что бывает у кошки, которую только что ткнули палкой, и она поняла, что игра еще не закончена. «Ах вот как, — он просипел. Его глаза снова загорелись тем самым лихорадочным огнем. — Значит, еще не сломлен до конца? Отлично. Я так и надеялся». Он отшвырнул кисть, и она с сухим треском отскочила от стены. Его взгляд упал на паяльную лампу, лежавшую в углу среди инструментов. «Знаешь, Макс… есть один верный способ проверить, есть ли внутри тебя что-то настоящее. Что-то, что не сдается. Нужно всего лишь… поднести огонь». Боль от химического ожога была огненным кольцом, стягивающим его грудь. Каждый вдох обжигал изнутри. Но даже эта агония была предпочтительнее того, что происходило сейчас. Ландо, увидев плевок, не разозлился. Он... обрадовался. И это было в тысячу раз страшнее. Он отложил паяльную лампу, к которой только что потянулся, с видом человека, вспомнившего нечто куда более интересное. «Ты упрям, Макс. По-настоящему упрям. Я это ценю, — его голос снова стал заговорщицким, сладким от ядовитой нежности. — Но ты не понимаешь самой сути. Ты думаешь, извинение — это слабость. Признание поражения. А для нас... для меня и Оскара... это всего лишь часть ритуала. Правил Папайи». Макс попытался сглотнуть, но горло было пересохшим и спазмированным. Правила Папайи. Он слышал эту дурацкую фразу в паддоке, всегда в контексте их идиотских шуток, их непонятной для других близости. Он никогда не вдумывался. «На трассе все просто, — Ландо начал медленно расхаживать, его пальцы в воздухе вырисовывали невидимые схемы. — Подставил товарища — извинился. Но бывают обиды... глубже. Слова, которые режут не хуже карбона. Взгляды, которые жгут. Обычное «прости» здесь уже не работает. Оно пустое. Фальшивое». Он остановился и посмотрел на Макса, и в его глазах плясали черные огоньки. «И тогда мы используем старый, проверенный способ. Мы вместе едим папайю». Ландо произнес это с такой торжественной серьезностью, будто говорил о древнем церковном таинстве. От этого по спине Макса пробежали ледяные мурашки. «Мы берем один спелый плод, — Ландо подошел к столу и взял тот самый мастихин. Он провел пальцем по лезвию. — Один. И делим его пополам. Вот этим самым ножом. Это важно — чтобы лезвие было острым. Чтобы разрез был чистым. Без лишних рваных краев». Он медленно прошелся с мастихином по воздуху, имитируя резку. «Потом... мы садимся друг напротив друга. И едим. Мякоть. Ту самую, что только что была единым целым. Мы не говорим ни слова. Только смотрим друг другу в глаза. И жуем. Это... акт примирения. Пока ты не проглотишь свою половину, обида не считается искупленной. Ты буквально... принимаешь в себя часть того, что разрушил. Ты потребляешь свою вину. И она становится частью тебя». Рассказ Ландо приобретал все более жуткие, извращенные очертания. Это был уже не милый ритуал друзей, а нечто языческое, почти каннибальское. Макс с ужасом представлял эту сцену: двое мужчин в мертвой тишине, смотрящие друг другу в глаза, жующие этот фрукт, будто совершая некое жертвоприношение. «Но с тобой, Макс, все иначе, — голос Ландо стал шепотом. Он приблизил окровавленное лезвие мастихина к губам Макса. — Ты не хочешь извиняться. Ты не хочешь признавать свою вину. А значит... ты не заслуживаешь своей половины папайи. Ты заслуживаешь только... кожуры. И косточек». Лезвие коснулось его нижней губы, чуть ниже раны. «Я не буду кормить тебя мякотью, Макс. Я сделаю так, что ты станешь ей. Я сниму с тебя слой за слоем, пока от тебя не останется только... липкая, сладкая масса. Пульпа. И тогда, может быть, Оскар... или кто-то другой... смогут принять твои извинения. Съев их». Идея была настолько чудовищной, настолько выходящей за границы любого рационального ужаса, что разум Макса на секунду отключился. Это не была угроза пытки. Это была угроза стирания. Превращения в продукт. В пищу. В ничто. И в этот миг, сквозь боль, страх и отвращение, он впервые по-настоящему, до костей, осознал глубину безумия Ландо. Это был не просто мститель. Это был жрец своего собственного ужасного культа, где ритуал значил больше, чем жертва. И он, Макс Ферстаппен, был на алтаре. И его отказ извиняться был единственным, что отделяло его от того, чтобы быть съеденным заживо. В самом буквальном, самом извращенном смысле этого слова. Слово родилось не в горле. Оно вырвалось из самого нутра, из того места, где больше не осталось ни гордости, ни страха, ни даже боли. Только пустота, готовая поглотить все. «...Прости.» Оно прозвучало тихо, хрипло, едва слышно. Но в гробовой тишине студии оно прозвучало громче любого выстрела. Ландо, который уже подносил острие трофея к его грудине, замер. Его брови поползли вверх в комическом удивлении. Затем на его лице расплылась медленная, блаженная улыбка. Улыбка триумфа, смешанного с бесконечной нежностью. «Что-что, Макс? Я не расслышал.» Макс закрыл глаза. Он больше не мог смотреть на это лицо. Он видел только тьму. И в этой тьме — образ трассы. Чистый асфальт, рев мотора, свобода. «Прости... — он выдохнул, и с этим словом из него будто вышло последнее напряжение. Тело обмякло в ремнях. — Я... был неправ. Скажи Оскару... что я был неправ.» Это было все. Больше в нем не оставалось ничего. Ни злости, ни борьбы. Только изнуряющая, всепоглощающая усталость. Он мысленно уже был свободен. Он сказал то, что от него хотели. Теперь этот кошмар закончится. Он позволит себе это — потерять сознание, очнуться уже в другом месте. В больнице. В клетке. Неважно. Главное — не здесь. Ландо склонился над ним, и его дыхание пахло папайей и кровью. «Я знал. Я знал, что ты сможешь. — Его голос дрожал от искреннего, почти детского восторга. — Ты нашел в себе силы. Признал свою вину. Это... прекрасно.» Макс почувствовал, как холодный металл трофея прижимается к центру его груди. Там, где должно биться сердце. Оно билось — бешено, отчаянно, выстукивая свой последний счет. «И теперь, как и положено по Правилам Папайи... — прошептал Ландо, и в его голосе звенели слезы счастья, — мы примиримся.» Он не стал есть папайю. Он ее создал. Удар был одним. Единственным. Точно выверенным, стремительным и невероятно мощным. Острый, рваный шип сломанного трофея вошел в плоть и кость без единого звука, кроме тихого хруста. Боль была ослепительной, но короткой, как вспышка. Макс не закричал. Его глаза просто широко распахнулись, уставившись в потолок, в котором уже не было ничего. Он не успел понять, что его обманули. Что свобода пришла к нему не через прощение, а через сталь. Что его последние слова были не ключом от клетки, а эпитафией. Ландо вытащил трофей. Из раны хлынул алый поток, теплый и живой. Он смотрел на это с благоговением художника, завершающего свой шедевр. Затем он наклонился и, как настоящий сомелье, поднес ладонь к струе, набрав немного жидкости. Он поднес пальцы к губам и слизал ее. «Сладко, — выдохнул он, и его глаза сияли. — И так горько. Идеальное извинение, Макс. Идеальное.» Он отер руку о свой комбинезон и с нежностью подхватил безжизненно опрокинувшееся тело Макса, чтобы оно не упало. Он держал его на коленях, как драгоценность. «Не волнуйся, я все ему передам. Оскару. — Ландо гладил влажные от пота волосы Макса. — Я принесу ему нашу папайю. И мы помиримся. Все, как по правилам.» Он сидел так еще долго, в полной тишине, качаясь на пятках и улыбаясь пустоте вокруг. Его главное произведение искусства было завершено. А значит, скоро можно будет начинать все сначала. Тихий стук в дверь номера в отеле заставил Оскара вздрогнуть. Он знал этот стук. Быстрый, ритмичный, почти веселый. Как и тот, кто стоял за дверью. Он не хотел открывать. После Сингапура, после той дикой сцены с Максом, он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. Но Ландо не из тех, кого игнорируют. Оскар медленно потянулся к ручке и открыл дверь. Ландо стоял на пороге, сияя. Его глаза горели лихорадочным блеском, волосы были всклокочены, а на лице застыла широкая, неестественная улыбка. Он был в чистом, свежем комбинезоне, но Оскар, привыкший замечать детали, увидел темные, едва заметные разводы под ногтями. И запах... сладковатый, фруктовый, с едва уловимым медным подтоном. «Оска, — произнес Ландо своим нарочито-британским выговором, от которого у Оскара похолодело внутри. — Мы же договорились. Правила папайи.» Оскар молчал, не в силах пошевелиться. Он смотрел на эту улыбку и видел за ней бездну. Он всегда знал, что с Ландо что-то не так. Что его обаяние и эксцентричность — лишь тонкий лак, скрывающий нечто темное и пугающее. Он боялся его. Боялся той одержимости, той готовности стереть границы, которую он в нем чувствовал. Но он также и... тянулся к нему. Эта связь была похожа на болезнь, от которой не было лекарства. «Ландо... сейчас не время, — тихо сказал Оскар, пытаясь закрыть дверь. Но Ландо уже шагнул вперед, легко оттеснив его. В его руке была не папайя. Он держал небольшой, тщательно упакованный контейнер из прозрачного пластика. Внутри, аккуратно нарезанное кубиками, лежало что-то алое, влажное, с прожилками. «Я принес нам перемирие, — Ландо поднял контейнер, и его глаза сияли чистой, неомраченной радостью. — Мы же поссорились из-за него. Из-за Макса. А теперь... все в порядке. Он извинился.» Оскар смотрел на содержимое контейнера, и его разум отказывался понимать. Это было похоже на мясо. На сырую, свежую плоть. Но форма, цвет... его мозг отчаянно искал логичное объяснение. Может, это какой-то экзотический фрукт? Маракуйя, может, или... «Он сказал «прости», Оска, — Ландо подошел ближе, его голос стал интимным, доверительным. — Сказал, что был неправ. И по правилам... мы должны это разделить. Принять его извинения. Сделать их частью себя.» Ландо щелкнул застежками контейнера. Тот самый сладковато-медный запах ударил в нос Оскару с новой силой. Он был густым, тяжелым, осязаемым. И тут Оскар понял. Понял все. Понял, почему Ландо пахнет фруктами — он пытался перебить этот запах. Понял, что это за темные разводы у него под ногтями. Понял, что это за «фрукт» он принес. Его желудок сжался в тугой узел. Волна тошноты подкатила к горлу. Он отшатнулся, упершись спиной в стену, не в силах оторвать взгляд от этого алого, аккуратно нарезанного мяса в прозрачной коробке. «Нет... — прошептал он, и его голос сорвался. — Ландо... что ты сделал?» Ландо лишь улыбнулся еще шире, его глаза блестели чистейшим, незамутненным безумием. «Мы помирились, Оска. Я и Макс. А теперь помиримся мы. — Он протянул контейнер. — Это наша папайя. Наше перемирие. Правила есть правила.» И Оскар Пиастри, гонщик, которого считали холодным и расчетливым, стоял, прижавшись к стене, и смотрел на человека, которого он одновременно боялся и любил, и на «фрукт», который тот принес. И он понял, что границы его личного ада только что раздвинулись до бесконечности. И дверь обратно захлопнулась навсегда. Оскар сидел за небольшим столиком в номере, застывший, как парализованный. Слезы медленно текли по его щекам, но он даже не замечал их. Его взгляд был прикован к центру стола. К тому самому прозрачному контейнеру. Ландо двигался с сосредоточенной, почти церемониальной грацией. Он поставил на стол две маленькие фарфоровые тарелочки, какие обычно подают к супу-пюре. Рядом положил пару изящных палочек. Все это он достал из небольшой сумки-холодильника, будто готовился к пикнику. «Я думал, простой солью не обойтись, — голос Ландо был бархатным, полным заботы. Он достал маленькую пиалу с темно-коричневой густой жидкостью. — Приготовил соус. Унаги. Сладковатый. Должен замаскировать... специфический привкус железа.» Оскар сглотнул, и его горло сжалось от спазма. Специфический привкус железа. Он смотрел, как Ландо с помощью палочек аккуратно, с хирургической точностью, переносил один из алых кубиков на свою тарелку. Мясо было темно-красным, с перламутровым отливом на срезе, с тонкими белыми прожилками. «Первая проба — за мной, как у старшего, — Ландо улыбнулся ему, как может улыбаться заботливый старший брат. Он обмакнул кусок в соус унаги, тщательно покрывая его блестящей глазурью. — Чтобы ты не боялся.» Он поднес палочки ко рту. Его глаза блаженно прикрылись. Он не откусил — он положил весь кусок в рот и начал медленно, смакуя, жевать. Раздался тихий, влажный хруст. Оскар услышал звук. Негромкий, но отчетливый. Звук пережевывания сырого мяса. Хрящей. Плоти. Звук, от которого его собственный желудок сжался в тугой, болезненный комок. Тошнота подкатила к горлу едкой, горячей волной. Он с силой сжал зубы, пытаясь сдержать рвотный позыв. Во рту защелочило. Ландо открыл глаза. Они сияли влажным, счастливым блеском. Он проглотил, кадык качнулся в его горле. «Восхитительно, — выдохнул он, и его губы блестели от соуса. — Насыщенно. Чувствуется... сила. Настоящее извинение, Оска. Самое искреннее, какое только может быть.» Он облизал губы и взял палочками второй кусок. На этот раз он не стал его есть сам. Он обмакнул его в соус, тщательно и любовно, и протянул через стол к Оскару. «Твоя очередь, Оска. — Его голос был нежным, но в нем звенела сталь. — Правила папайи. Мы должны разделить это. Чтобы перемирие состоялось. Чтобы его извинения стали и твоими.» Палочки с кроваво-алым, блестящим от сладкого соуса куском мяса замерли в сантиметре от губ Оскара. Тот самый сладковато-медный запах теперь смешался с ароматом унаги, создавая невыносимо-противоестественную смесь. Оскар смотрел в глаза Ландо. Он видел в них не угрозу. Он видел ожидание. Нетерпеливое, горячее ожидание соучастника. Партнера в этом безумии. Любовь и страх в его душе схлестнулись в смертельной схватке, и побеждал всепоглощающий, животный ужас. «Я... не могу...» — просипел он, и слезы хлынули из его глаз ручьем, капая на стол. «Можешь, — мягко настаивал Ландо, не убирая палочек. Его взгляд был гипнотическим. — Это всего лишь фрукт, Оска. Наша папайя. Просто закрой глаза и представь, что это он сам говорит тебе «прости». Что ты принимаешь его прощение. Становишься его частью.» Оскар медленно, с трясущимися руками, поднял свои палочки. Он смотрел на этот кусок. Он видел в нем все: свою сломанную карьеру, свой страх, свою извращенную связь с этим монстром, и самое главное — молчаливое, ужасное извинение Макса, которое теперь должно было стать его пищей. И под пристальным, любящим взглядом Ландо Норриса, Оскар Пиастри, с рыданием, вырывающимся из самой глотки, медленно разжал дрожащие губы. Холодные кончики палочек коснулись его кожи. Ландо с торжествующей нежностью вложил ему в рот тот самый, липкий от соуса, кусок. Первое, что он почувствовал — сладкий, приторный вкус унаги. Знакомый, почти уютный. На секунду это сбило с толку. А потом... потом его язык, его нёбо, все его существо распознало то, что было под соусом. Текстуру. Плотную, волокнистую, упругую. Она не таяла, как фрукт. Ее приходилось жевать. Его зубы с хрустом пробивались сквозь плоть, и этот звук, приглушенный его собственным черепом, отдавался в мозгах оглушительным грохотом. Вкус. Медный, соленый, дикий. Вкус крови, который не мог скрыть ни один, даже самый сладкий соус. Этот вкус заполнил все, проник в каждую пору, в каждую клетку сознания. Это мясо. Человеческое мясо. Макс. Мысль ударила с такой силой, что его сознание на мгновение отключилось. Его челюсти перестали работать. Он просто сидел с открытым ртом, с этой жуткой жвачкой внутри, не в силах сделать ни глотка, ни выплюнуть. «Жуй, дорогой, — мягко напомнил Ландо, его глаза сияли ободрением. — Не торопись. Прочувствуй.» Оскар попытался. Он сделал одно, жестокое, давящее движение челюстями. И его тело взбунтовалось. Спазм пронзил его от желудка до глотки. Неудержимо, сокрушительно. Он рванулся с места, опрокидывая стул, и едва успел повернуться, как его вырвало. Горячая, кислая струя хлынула на пол, унося с собой куски непрожеванной плоти, смешанные с обедом и тем самым, проклятым сладким соусом. Он стоял на коленях, давясь, рыдая, его трясло в конвульсиях отвращения и ужаса. Он чувствовал, как его разум трещит по швам, не в силах вместить произошедшее. И тогда к нему подошел Ландо. Не с отвращением. Не со злостью. С безграничной, поистине дьявольской нежностью. «Тише-тише, мой хороший, — он присел рядом, его голос был колыбельной. Он взял со стола чистую салфетку и, не моргнув глазом, аккуратно вытер Оскару рот, стирая следы рвоты и слез. — С первым разом всегда так сложно. Твое тело еще не привыкло к такой... интенсивной эмоции.» Оскар забился в новый истерический приступ, пытаясь оттолкнуть его, но Ландо был сильнее. Он обнял его, прижал к своей груди и начал гладить по волосам, по спине, как ребенка, которого мучают ночные кошмары. «Все хорошо, Оска. Все в порядке. Ты попробовал. Ты сделал первый шаг. Я так тобой горжусь.» От этих слов, от этой чудовищной, изнасилованной нежности Оскара вырвало снова, уже одной желчью. Он плакал, бессильно уткнувшись лицом в плечо Ландо, впитывая его запах — сандала, фруктов и едва уловимый, но неистребимый запах крови. Ландо терпеливо ждал, пока спазмы стихнут. Потом мягко отклонил его голову, чтобы посмотреть в лицо. Его глаза были полны такой любви, от которой стыла кровь. «Ничего страшного, — прошептал он и поцеловал Оскара в лоб. Его губы были теплыми и мягкими. — Мы будем пробовать снова. Каждый день, если понадобится. Пока ты не примешь его извинения. Пока это не станет для тебя естественным. Я буду с тобой. Всегда.» И Оскар, рыдая, прекрасно знал, что это — не конец кошмара, это его истинное начало. И его единственным утешителем в этом аду будет тот, кто и создал его. Его тюремщик, его палач. И его единственная, извращенная любовь.