Как семья

У Феликса дрожат руки совсем немного, когда он заходит в комнату родителей. Он пальцами сильно сжимает края толстовки, которую почему-то нацепил, несмотря на то, что в квартире явно тепло, нижняя губа закусана, только чтобы не дрожала, предательски выдавая нервозность, а взгляд опущен на пол, будто стыдно посмотреть в родные глаза напротив. Чан читает книгу, Минхо что-то смотрит на телефоне. Ли в последнее время вообще увлекся играми разными — то тетрис, то слово собрать надо, то ферма, то ещё что-нибудь, что Феликс обычно называет старьём. Это забавно — то, как Минхо при этом цыкает, закатив глаза, и продолжает собирать урожай с виртуальных полей, после пуская его на корм таким же виртуальным коровам. Бан в такие моменты смеётся обычно, однако наблюдает внимательно, потому что на самом деле тоже давно втянулся. Даже себе на телефон скачал, хотя и заходит редко, из-за чего бедные коровы страдают. Сейчас же, оба отрывают взгляд от своих дел, в четыре глаза уставившись на сына. Чан чуть хмурится, потому что видит на лице младшего нечто такое, что заставляет начать волноваться. Он откладывает книгу, не удосужившись даже загнуть страницу, на которой остановился читать, пока Минхо всё ещё пялится в экран, пальцами явно складывая кубики так, чтобы собранный ряд исчез. Феликс хочет усмехнуться, вот только сейчас совсем не тот настрой. — Милый, всё хорошо? — Бан сразу замечает, что что-то не так. Он всегда слишком внимательный, слишком дотошный, придирчивый к мелочам типо взгляда потухшего, морщинки напряжённой меж бровей, закусанной губы и напряжённой позы. Феликс не уверен, что всё хорошо, однако вслух этого не произносит. Лишь садится на край постели, поджимая под себя одну ногу, и смотрит всё так же зашуганно, будто чего-то очень боится. Пальцы всё ещё сжимают нервно края голубой толстовки, на самом деле так опасаясь показать настоящую причину визита, и тут уже, видимо почувствовав повисшее напряжённое молчание, Минхо наконец откладывает телефон, тоже смотря на него в упор, чуть прищурив глаза. — Мы… мы можем поговорить? — почти шёпотом спрашивает Феликс, так жалко позволяя голосу дрогнуть. — Судя по твоему виду, разговор будет не самый приятный, да? — Минхо принимает сидячее положение, скрестив ноги в позе лотоса, и смотрит теперь мягче, будто пытаясь утешить, и совсем немного встревоженно. — Я… — Ликс, ты можешь рассказать нам всё, что считаешь нужным — добавляет Бан, тоже двигаясь чуть ближе, но при этом не касаясь сына, давая ему личное пространство — всё в порядке, что бы там ни было. Феликс знает это. Прекрасно знает, что родители выслушают, не осудят и не будут ругать. Не важно, что случилось, не важно, кто виноват. Потому что парень давно понял, что родители всегда за него. Всегда помогут, вытащат из передряги, успокоют, если нужно, дадут совет, если спросишь. Феликс правда считает своих родителей потрясающими. Вот только от собственных мыслей тошно и страшно одновременно. Он правда так хочет сказать им всё: про своё состояние, которое длится уже около месяца, про постоянные мысли, что с каждым разом всё мрачнее и мрачнее, про электронку, что лежит в самом глубоком кармане рюкзака. Он так хочет поделиться, так устал нести всё это в одиночку — но это так страшно, что слова сами застревают в глотке. Страшно, потому что могут не понять. Потому что наругают за курение в четырнадцать, хотя Феликс не делает это слишком часто — иногда, просто чтобы отвлечься. Страшно, потому что столько держал в себе, а тут так нахлынуло, что не удержался — взялся за лезвие. Хватило пары порезов, чтобы испугаться самому и тут же бросить. Хватило, чтобы наконец решиться на откровения. Родители не торопят. Лишь смотрят внимательно, мягко так, тепло и привычно, будто не замечают напряжения и давящего молчания в комнате. Будто Феликс пришёл как обычно — с улыбкой и смехом. Они больше ничего не спрашивают — лишь находятся рядом, заставляя тревожные мысли потихоньку расступаться одним своим присутствием. Парень не знает как они это делают, но очень благодарен. Кажется, Минхо что-то замечает, потому что всего на секунду смещает взгляд с лица сына на его запястья. Это почти мимолётно и незаметно, однако Чан замечает. Он смотрит туда же, хмурится ещё немного сильнее, однако продолжает молчать, игнорируя едва заметные тёмные пятна на рукаве толстовки у запястья. Внутри всё сжимается, переворачивается тысячу раз, потому что самому страшно до жути, до мелкой тряски, однако он ведь родитель, а значит должен держать себя в руках и быть сильным ради того, кого любит всем сердцем. — Я… Я просто… Феликс срывается на всхлип раньше, чем успевает договорить. Всё это — страх, злость, отчаяние, тревога, подавленность — вырываются наружу с первыми маленькими слезинками, что текут по веснушчатым щекам. Он, кажется, сам не понимает, что плачет, однако чувствует маленькое, почти незаметное облегчение, которое уходя, после себя оставляет напряжение. Руки трясутся ещё сильнее, буквально ходуном ходят, с губ срываются только всхлипы, а слова спазмами застревают в горле, вырываясь наружу лишь невнятным хрипом. Становится легче, когда Чан обнимает. Без слов, без утешений — просто прижимает к себе осторожно, заставляя лбом уткнуться в плечо, и покачивает немного из стороны в сторону, будто младенца. Он гладит по спине утешающе, просто позволяя выплескивать всё в своё плечо, пачкая слезами и соплями футболку, пока Минхо сидит рядом, зарывшись ладонью в волосы сына на затылке и немного поглаживая. В утешениях Бан явно сильнее, поэтому Ли просто пытается быть рядом так, как может. Феликса всё ещё трясёт, когда он настойчиво отстраняется от отца, смотря на него опухшими и влажными глазами. Слезы всё никак не успокаиваются — текут и текут по щекам, заставляя шмыгать носом и слизывать их с губ, собирая солёную жидкость кончиком языка. Всё ещё страшно: хочется обратно в родные объятия, в тепло, которое даёт Чан, вот только что-то, кажется, надежда на полное утешение и понимание, не дают снова спрятать лицо в крепкой груди. У Феликса трясутся руки, когда он закатывает рукав толстовки, обнажая неглубокие, но всё равно кровоточащие порезы. Он боится поднять взгляд на лица родителей, боится их реакции, боится того, что сам сделал это с собой. Это не принесло никакого удовольствия или облегчения. Не принесло ничего кроме боли и сожаления, потому что парень надеялся таким образом успокоиться, возможно, немного отвлечься, однако как только увидел кровь — стало дурно. Не потому что он боялся. Потому что от самого себя стало тошнить. — Я принесу аптечку — тихо, почти шепотом говорит Минхо, а Феликс всё не может заставить себя поднять взгляд на его лицо. Ли уходит, но возвращается совсем скоро, находя сына в объятиях мужа. Чан снова прижимает мальчика к себе, но в этот раз так, чтобы не трогать повреждённую руку. Он гладит его по спине и волосам, снова молча, без утешений или вопросов, которых, Минхо уверен, в его голове сейчас очень много. Феликс обнимает его одной рукой, всё ещё подрагивая и всхлипывая, но кажется, основная часть истерики уже прошла, оставив место только икоте и редким слезинкам, что всё ещё иногда срываются с глаз. Ли занимает прежнее место, открывает небольшую аптечку, доставая ватные диски и перекись. Он просто протирает порезы, дует на них, когда Феликс дёргается и шипит тихо, потому что щиплет, а потом заклеивает цветными пластырями с изображением животных — один из них с жирафом, другой — с зайцем. Это на секунду заставляет вернуться в детство, где раны были всего лишь результатом неудачной игры в догонялки, и были только снаружи. Не внутри. Напоследок Минхо целует ранки поверх пластырей, отчего мальчик чуть ли не рыдает в голос. — Такое мокрое начало разговора… — тихо усмехается Ли, но в этом смешке нет ничего веселого. Чан лишь поджимает губы, продолжая молча утешать сына до тех пор, пока его слёзы не прекращают литься. Становится как-то пусто, будто выскребли из сердца всё самое ценное, а теперь хотят, чтобы остались чувства. Всё ещё страшно и тревожно, потому что Феликс в его руках такой крохотный и разбитый сейчас, такой уязвимый, что любое неверное слово может навредить. Чан вдруг вспоминает время, когда они только забрали мальчика к себе. Именно поэтому сейчас Бан подбирает каждое слово, обдумывает всё, что хочет сказать или спросить, до тех пор, пока парень сам не отстраняется от него, тихо икая после. — Пап, прости, я… — Т-ш-ш, ничего. Ничего, ты не должен просить прощение — лишь обрывает Чан, смотря в заплаканные глаза сына — я не собираюсь ругать тебя, Феликс. И Минхо тоже. Я просто беспокоюсь, милый. И хочу понять зачем. — Я не знаю… Просто подумал, что так станет легче, но не стало… — Ты можешь рассказать — повторяет Минхо, поглаживая сына по плечу — расскажи нам, кроха. И Феликс рассказывает. Запинаясь, задыхаясь и всхлипывая рассказывает всё, что его тревожит: от оценок по математике до постоянной апатии. Он говорит и говорит, не в силах контролировать ни тембр голоса, ни его громкость. Он просто вываливает всё от начала до конца, потому что когда начинает — уже не может остановиться. Чан и Минхо слушают. Просто слушают, неотрывно наблюдая за его лицом, на котором столько эмоций, что задохнуться можно. Ли держит в руках стакан воды, который принес вместе с аптечкой ранее, и протягивает его сыну, когда тот совсем начинает задыхаться от нахлынувших эмоций. Он гладит его по бедру утешающе мягко, кивает иногда, если нужно, просто чтобы показать, что он слушает. А Чан всё ещё прижимает к себе — несильно, просто обнимая одной рукой за плечи, а пальцами другой поглаживая пластыри. Он иногда оставляет на лохматом виске сына лёгкие, почти невесомые поцелуи, и просто слушает, слушает, не пытаясь перебивать. Феликс заканчивает свой рассказ тихим, почти жалким: «Мне очень жаль, что заставляю вас волноваться». Чан на это только прижимает его к себе сильнее, а Минхо чуть приподнимается, чтобы оставить долгий поцелуй на лбу. — Мне так жаль, что я не заметил раньше… — шепчет Ли, печально смотря прямо в глаза сына — что тебе пришлось проходить через всё это самому. В какой-то степени это и моя вина, кроха. Я видел, что что-то не так, но не пытался узнать что. Ты говорил, что всё в порядке, а я верил, хотя каждый день видел твои печальные глаза. Мне нужно было быть немного настойчивее, прости. — Мне тоже — добавляет Бан, зарываясь носом в макушку мальчика — я должен был быть внимательнее к тебе. К твоей жизни, к тому, что в ней происходит. Возможно, я не делал этого потому, что был уверен, что случись что-нибудь, ты сам придёшь ко мне. С просьбой или разговором, как сейчас. Прости, что мы вот так дотянули до крайности. Феликс на это лишь всхлипывает снова, чуть качая головой, будто пытаясь прогнать дурные мысли. — Ликс-и, это нездоровые методы преодоления — Чан гладит пластыри, смотря на них влажными глазами. Кажется, он сам еле сдерживает слёзы — калечить себя — не выход, понимаешь? Возможно, это принесет какое-то облегчение, но проблемы точно не решит. К тому же, это опасно, я не хочу потерять тебя, понимаешь? — Я знаю… — шепчет Феликс хрипло, пытаясь проглотить огромный ком, что настойчиво застрял в горле — я сам испугался… Это не принесло облегчения, только страх. Я больше не буду, обещаю. — Хорошо. Хорошо, если это действительно так — кивает Минхо, смахивая со лба сына мешающие прядки — но ты ведь понимаешь, что проблема всё ещё есть? А так же, есть несколько путей её решения. И вместе мы обсудим их все, а тебе, только тебе самому придётся выбрать один или сразу несколько. Потому что игнорирование — не выход. Оно приводит только к срывам, теперь ты сам это видишь. — Вижу… — вяло кивает мальчик, зажмуривая болящие от слёз глаза — я должен был сказать раньше… — Ты сделал это, когда посчитал нужным — отзывается Чан, и его голос звучит мягко и немного печально — и тебя никто ни в чём не обвиняет. Теперь, когда ты больше не один со своими проблемами, мы постараемся помочь тебе почувствовать себя лучше. Спасибо, что рассказал нам, Феликс. — Ну, ну, и так море выплакал уже… — уголком губ улыбается Минхо, смахивая с щеки сына новую слезинку — слезами тут мало чем поможешь, кроха. Но тебе стоит почаще выражать эмоции, чтобы они не копились вот так. Не важно хорошие они или плохие, хорошо? — Хорошо… — Хорошо. Мы обсудим всё, когда ты будешь к этому готов, Ликс — обещает тихонько Бан, целуя мальчика в макушку — когда придёшь в себя и не будешь подвержен эмоциям. Сейчас просто отдыхай, ладно? Можешь поспать, если хочешь, или прими ванну. Не нагружай себя ничем, просто выдохни. — Можно я… просто полежу с вами? Кажется, я очень скучал. — Конечно, милый. Они заваливаются на кровать вместе, и Феликс тут же жмётся к Минхо, будто не видел его минимум год. Чан двигается чуть ближе, чтобы обнять сына со спины некрепко, и просто гладит его по животу, пока тот расслабляется с каждой минутой всё больше, переставая всхлипывать и икать. Ли гладит отросшие волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, и просто молчит, слушая тяжёлое, из-за заложенного носа, дыхание сына. Феликс чувствует себя опустошённым. Но это приятно, словно он наконец сбросил очень тяжёлый груз с плеч. Ему тепло, потому что родные руки обнимают, гладят утешающе, помогая успокоить истерику и мысли. Теперь в голове пустота. Это тоже приятно, потому что мыслей вообще нет, ни одной, чего не было уже очень давно. Он знает, что это не конец их разговора. Что их будет ещё много, чтобы всё стало хоть немного лучше. Что, возможно, ему придется говорить не только с родителями, но и с врачом, и если честно, он был бы не против этого, потому что самому копаться в себе слишком утомляет. Но уже сейчас Феликс чувствует знакомое тепло, что оживает где-то в груди, напоминая о себе спустя долгое время. — Я… я очень вас люблю… — Мы знаем, кроха. Это взаимно Они просто должны пройти через это вместе. Как семья. И они обязательно справятся.