Одиннадцать минут

      — С ума сойти!       Северус поднимает голову от партитуры. С тех пор, как он всё чаще посвящает себя дирижёрскому искусству, в шкафах нашего дома множится макулатура. Будучи необычайно въедливым и дотошным, Снейп собственноручно правит нотный текст на предмет штрихов и динамических оттенков, но сохраняет при этом все наброски, и они лежат на полках мёртвым грузом. Северус запрещает выбрасывать даже откровенные черновики, где нотного текста уже не разобрать за правками, но для них я отвоевал нижние полки.       За семь лет совместной жизни я понял, что он — при всей своей кажущейся любви к порядку — удивительный разгильдяй, а я — ненавижу, если что-то лежит не на своём месте. Северуса в большинстве случаев волновал порядок в музыке, которую он исполнял, а меня — ещё и в доме.       — Что? — спрашивает он, взглянув на меня поверх очков.       Скольких трудов мне стоило заставить его носить их хотя бы дома! У него стремительно стало портиться зрение, но он не признавался в этом до тех пор, пока чуть не попал в аварию на дороге. Я тогда пожал плечами и сказал: «Подумаешь, очки. Я ношу их всю жизнь, и ничего, привык. Они уже, как часть меня. Мы подберём тебе красивую оправу, и ты станешь ещё солиднее».       С годами мой драгоценный маэстро всё больше старается молодиться, хотя я столько раз уверял его в том, что на мою любовь к нему в этой или в какой-либо другой жизни не сможет повлиять вообще ничто. Куда уж там линзам с диоптриями в минус три!       — Она его убила. Убила профессора зельеварения. И это после всего, что он пережил!       Северус приподнимает брови. Он сидит в кресле и держит партитуру на коленях, подложив под нотные листы географический атлас. Я валяюсь с книгой на ковре у его ног. Гостиная окутана бархатной полутьмой. Пламя камина дрожит и переливается, бросает на стены причудливые, пляшущие тени. Они скользят по тяжёлым портьерам, по резным спинкам кресел, по высоким книжным шкафам, где стопками покоятся ноты.       В центре комнаты, как белоснежный айсберг, гордо стоит рояль. Он — безусловный хозяин гостиной. Его глянцевый корпус источает собственное, призрачное сияние. Живой огонь играет на его гладкой поверхности, создаёт мерцающие блики, которые то зажигаются, то гаснут, и кажется, что инструмент живой, что внутри медленно и мерно бьётся сердце.       Воздух наполнен тонким ароматом древесного дыма и едва уловимой прохладой: в приоткрытое окно стучится поздняя осень. Тишина стоит уютная, родная. Поднимаю глаза на моего Мага.       Он слегка щурится, глядя на меня. Подозреваю, что в неожиданной миопии Снейпа виновата как раз наша любовь к свечам и каминному огню. Мы любим долгими зимними вечерами читать в неровном, живом свете.       На Северусе домашний халат, накинутый поверх пижамы, поза расслабленная, лицо умиротворённое, в чудесных тёмных глазах — лёгкое любопытство.       — Учитывая историю персонажа, этого следовало ожидать. — Он слегка наклоняет голову к плечу, и дивные, шёлковые волосы ловят блики от каминного пламени.       Я привычно любуюсь ими.       — Это несправедливо. Профессор должен был жить. Он заслужил, чёрт возьми! — Сажусь на ковре по-турецки. Передо мной лежит недавно вышедшая книга Луны Лавгуд, заключительная в серии о мальчике-волшебнике, моём полном тёзке, который одолел-таки главное зло. — Он столько раз спасал шкуру этого пацана, всю жизнь был влюблён в его мать, был двойным агентом, шпионил, рисковал жизнью, и что — это всё было зря?       Северус слушает меня с выражением лица человека, который очень хочет съязвить, но сдерживается из последних сил. Он подпирает щёку ладонью и смотрит, как на неразумное, но очень забавное дитя.       — Гарри, это детская книжка. Что ты там хочешь разглядеть? Великую тайну вселенной?       — Нет, погоди. — Я выставляю перед собой ладонь. — Профессор зелий был тем, кто, несмотря на свою внешнюю непривлекательность и пороки, нёс в себе искру надежды и самопожертвования. Его история о том, что даже в тёмных душах может скрываться свет. Что даже после величайших потерь и ошибок всегда есть место для искупления и новой жизни. Освещённой прошлым, но устремлённой в будущее. А здесь что? Она его просто убила. И как! Не в дуэли, не в сражении, защищая собственную жизнь. Его загрызла какая-то змея. Ну, что это такое!       — То есть ты считаешь такую смерть не достойной этого персонажа.       — Конечно! Профессор должен был жить.       — А то, что он до этого полностью выполнил свой долг и передал воспоминания главному герою, никак тебя не примиряют с положением вещей?       — Ты говоришь так, будто человек — это набор каких-то функций. Выполнил дело — и списали в утиль. Я же про его душу. Разве после всего он не достоин был жизни? Луна и так его сделала несчастным и одиноким. Неужели нельзя было дать хоть немного тепла этому человеку? — Возмущённо качаю головой. — Безжалостная писательница.       Северус некоторое время просто смотрит на меня с улыбкой, потом качает головой:       — Ты способен пожалеть даже несуществующих людей, Гарри. Как тебе живётся на свете?       Откладываю книгу, подползаю ближе, укладываю голову на его тёплое колено. Горячие пальцы зарываются мне в волосы, и от прикосновения по телу бегут мурашки. Смотрю на него снизу вверх.       — Довольно неплохо живётся, — ухмыляюсь, потом некоторое время просто рассматриваю его лицо. Такое родное и любимое. — Между прочим, ты на него похож.       — На этого твоего возлюбленного профессора зелий?       Фыркаю.       — Возлюбленный у меня ты, а профессор зелий… Он мне нравится.       — Тебя привлекают высокие, сальноволосые, мрачные мужики с дурным характером?       — Из этого списка я бы вычеркнул только грязные волосы. Они ведь у тебя такие красивые.       Уворачиваюсь от подзатыльника и коротко смеюсь. Северус откладывает партитуру. В свете каминного пламени он и вправду похож на зельевара из книги Луны. Не удивлюсь, если она и писала его со Снейпа: уж больно колоритный.       — Мне нравится его выдержка, — говорю мечтательно, пока мой Маг скептически смотрит на меня. — Сколько у него силы характера, чтобы вести такую жизнь!       Северус недовольно пожимает плечами. По-моему, он уже слегка меня ревнует к книжному персонажу.       — Человек при должном упорстве способен выработать у себя ещё и не такой характер, — отмахивается Северус. — Дело в том, насколько ты можешь контролировать эмоции и дисциплинировать ум.       Качаю головой, пряча улыбку.       — Существуют ситуации, в которых человек не может себя контролировать.       Снейп категорично качает головой.       — Нет таких. Человек может владеть собой в любой ситуации.       — В любой?       — В любой.       — Совсем в любой?       Северус прищуривается.       — Гарри, чего ты добиваешься?       Пожимаю плечами.       — Хочу доказать, что ты не прав, самонадеянный гордец.       Лицо Северуса вытягивается.       — Вот как? — усмехается он, снимая очки. В глазах его плещется интерес. — И как же ты собираешься мне это доказать?       Раздумываю секунду.       — Давай заключим пари. Если ты сможешь сыграть длинное произведение без ошибок, пока я тебя отвлекаю, то я признаю твою точку зрения.       — Как ты собираешься меня отвлекать?       Позволяю ему прочесть ответ в моём лице, только многозначительно поигрываю бровями. Уголки красивых губ чуть подрагивают.       — Хорошо, — говорит Снейп мягко, — на что спорим?       — На эротическую фантазию.       Он приподнимает брови, но больше ничего не говорит. Одним грациозным, слитным движением поднимается из кресла и идёт к роялю.       — Есть пожелание по произведению? — спрашивает он так чопорно, будто я — не его любовник, а очередной солист, которому он собирается аккомпанировать.       — На твой выбор.       Северус задумывается на секунду, потом выпрямляется, открывает белоснежную крышку, и в следующее мгновение по комнате льётся лирическая мелодия. Она нежная и трепетная, как первые весенние цветы, и я несколько секунд просто наслаждаюсь её волшебством.       — Ты теряешь время, — напоминает Северус насмешливо, на миг оторвав взгляд от клавиатуры. Пальцы его чувственно ласкают клавиши, рояль отзывается ласковым пением.       — Третья баллада Шопена длится около одиннадцати минут, — улыбаюсь я, — я всё успею.       Чёрная бровь изящно приподнимается.       — Удивительное самомнение.       Прослушиваю длинный и нежный пассаж, потом перевожу взгляд на сосредоточенное лицо Северуса. В дрожащих отсветах свечей оно такое красивое, что на мгновение у меня перехватывает дыхание. Чёрные стрелки ресниц, бронзовая кожа, изящный изгиб губ, сложенный в полуулыбку… Мой Маг обладает удивительным талантом очаровывать одним взглядом, одним ненавязчивым поворотом головы. Стоит ему всего раз посмотреть на меня своими адскими глазами, как душа уходит в пятки, сердце бьётся где-то в горле, а сам я превращаюсь в безмолвное, до одури влюблённое существо, способное лишь ластиться и ласкаться. Северус будит во мне нечто огромное, живое, то, что невозможно в полной мере описать словами и в полной мере прочувствовать до конца. Такую острую привязанность, самую жестокую в мире жажду.       — Ты знаешь, я хочу тебя всегда и везде, где бы ни оказался, что бы ни делал — все мысли только о тебе, — сообщаю негромко. Он бросает на меня короткий взгляд. Пальцы вырисовывают кружева на клавишах совершенно легко и свободно. — Вчера на репетиции в филармонии я то и дело вспоминал, как два дня назад мы занимались любовью в позе шестьдесят девять. Да-да, именно так: играю Рахманинова, а сам вспоминаю, как облизывал твой член. Как мы двигались одновременно, будто в танце, и это было умопомрачительно сладко. Мне кажется, я до сих пор ощущаю твой вкус на языке. Иногда он нежный, едва ощутимый, слегка солоноватый, а иногда — пряный, резкий, будоражащий и возбуждающий. В любом случае — прекрасный. — Вздыхаю длинно, с наслаждением.       Северус задумчиво улыбается. Глаза его опущены к клавиатуре, от ресниц на щёки ложатся длинные дрожащие тени. Музыка идёт на звуковой виток, рояль поёт под горячими, волшебными пальцами, разогревается и просыпается от дрёмы.       Я выхожу из-за раскрытого, белоснежного крыла и останавливаюсь за спиной у пианиста. Великолепные густые волосы рассыпаны по плечам. Северус давно не стригся, и они спускаются почти до лопаток. Невесомо глажу их раз, второй, третий, пропускаю прохладный шёлк сквозь пальцы, ловлю пряди за кончики, нагибаюсь и нежно целую это чёрное, живое тепло.       — Обожаю твои волосы, твои глаза и ресницы, твою кожу, гладкую, белоснежную. И особенно то, как она розовеет, когда я прикасаюсь к тебе. Ты становишься таким податливым и мягким, покорным, и у меня от этого внутри что-то плавится, тихо умирает и воскресает вновь. И хочется владеть тобой, чтобы ты до самых кончиков ногтей принадлежал лишь мне. Отдать тебе всё и взять всё. Северус, что ты со мной делаешь?       Осторожно обнимаю его за плечи, чтобы не сковывать движения, медленно скольжу ладонями по ткани халата, приникаю нежным поцелуем к бледной шее, и он чуть отклоняет голову, открывая больший доступ для меня.       Музыка идёт на новый виток, но так и не достигает кульминации. Северус возвращается к началу, чтобы развернуть её ещё раз. И это значит, что у меня в запасе появилось несколько дополнительных минут. Шопена можно играть с повторениями или без них — вот в чём прелесть.       Оставив цепочку невесомых поцелуев на шее, я осторожно оттягиваю ворот пижамы и добираюсь пальцами до тёплого плеча. Прижимаюсь к его ровной спине деликатно, чтобы не давить и не ложиться на него, но и так, чтобы он чувствовал меня всем телом.       — Ты безбожно красив, — говорю я, зарываясь носом в его волосы, — ты невероятен. Мне нравится, как ты смотришь на меня, как дотрагиваешься. Мне нравится, как ты пахнешь, я пьянею от твоего запаха, могу дышать тобой бесконечно. Обожаю твой голос. Мне кажется, я способен кончить только от него одного, а когда ты крепко держишь меня во время нашей близости, направляешь и приподнимаешь за бёдра, я просто ломаюсь внутри, растворяюсь, меня как будто и нет совсем.       По рукам Северуса бегут мурашки, волоски встают дыбом. Я чувствую, как по его телу прокатывается еле заметная дрожь, и звук фортепиано дрожит тоже, чутко отзываясь на состояние исполнителя. Нежное пианиссимо плывёт по гостиной. Мелодия вплетает в тишину ласковый узор, и я смотрю в неё, как в зеркало: мой Маг отвечает на трепетное признание. Не словами — музыкой…       — Обожаю, когда ты во мне, — говорю я вдруг, повинуясь сметающему порыву. Мой голос наполняется силой и страстью. Той страстью, которая разгорается у меня внутри, словно пожар, словно адское, стремительно разрастающееся пламя, неуёмное и подвластное только ему, моему Северусу. Только он может меня погасить, лишь он один. — Тот момент, когда ты входишь, и моё тело поддаётся твоему напору. Обожаю это чувство полной принадлежности. Чего бы ты ни пожелал сделать со мной, я тебе позволю! Хочешь, привяжи меня и отхлещи плетью. Возьми меня грубо или ласково. Хочу быть на тебе верхом или перед тобой на коленях, хочу заняться с тобой любовью перед зеркалом, чтобы видеть красоту твоего стройного тела, и то, как ты берёшь меня, всегда так властно и нежно…       Губы Снейпа раскрываются, и я вижу, как его дыхание меняет ритм. Оно становится прерывистым и рваным. На щеках моего драгоценного маэстро расцветают бледные розы, глаза туманятся желанием, он слегка расставляет ноги, потому что сидеть на банкетке ему становится неудобно. Но Северус моргает раз, другой, и пальцы, замершие в чересчур долгой паузе, вновь вспоминают, что нужно играть. Усилием воли он возвращает себе концентрацию. Шопеновская баллада теряет пастельные краски и с каждым тактом становится всё более полноцветной и яркой. Расцветает, как весенний сад, наполняется чувством, жизнью, страстью и желанием. Это уже не неспешный рассказ, это откровенная, бесстыдная просьба. Жаркая, прошёптанная срывающимся голосом в интимной тишине.       И я, скользнув всем телом по его спине, опускаюсь на колени. Стараюсь не задеть его кисти, которые по-прежнему трудятся на клавишах, сажусь бочком к инструменту, умещаясь под клавиатурой. Подныриваю под его левый локоть и прижимаюсь щекой к вздыбленной плоти под тканью пижамных штанов. Руками нежно оплетаю талию Северуса, трусь об него, как настоящий кот. Ловлю губами его член через мягкую материю, чуть прикусываю и поднимаю лицо.       На щеках Снейпа горит румянец, словно он только что с мороза, глаза яркие и бешеные, огненные. Всю свою страсть он вкладывает в рояль. Струны гудят и воют, как дикие звери. Звуки сворачиваются в невообразимый клубок любви и желания, пыла и нежности, восторга и неистовства. Я слышу в них отражение желаний самого Северуса и больше не мешкаю. Оттягиваю ткань штанов, высвобождаю гордо стоящий член и некоторое время просто любуюсь им.       Снейп надо мной вдруг спотыкается в пассаже. Пальцы его теряют на мгновение быстроту, но — поразительно — он снова берёт себя в руки. Сжимает зубы и только что не рычит. Я усмехаюсь про себя.       — Хочу сосать твой член, — сообщаю я доверительно, лениво провожу рукой по всей длине. Северус ощутимо вздрагивает. — Этот ровный, длинный, красивый, такой ахренительно прекрасный член. Мне кажется, я не прочь всю жизнь провести вот так, у тебя между ног. Хочу взять его в рот и облизывать, как огромный леденец, и чтобы ты кончил. Бурно. Как вот сейчас играешь. — Делаю люфт-паузу, чтобы слова точно дошли до спутанного сознания, и совершенно невинным тоном спрашиваю: — Можно?       По-моему, Северус играет уже на каком-то автомате, потому что глаза его закрыты, а рот — наоборот — приоткрыт. И дыхание обрывками доходит до меня: горячее, страстное, громкое.       Рояль чуть затихает, в непонимании, какую эмоцию ему выражать…       — Да, — выдыхает Северус почти без голоса.       — Я не расслышал. Повтори, пожалуйста, — ласкаю его медленно, так что кончить не получается, а отвлечься — тем более.       — Да, чёрт тебя дери! — рявкает Северус и набрасывается на рояль. Ему остаётся доиграть всего полстраницы.       Мысленно качаю головой в восхищении. Как ему это удаётся?       — А-а-а… — тяну, слегка издеваясь, а потом вбираю его в рот сразу, одним движением, глубоко, сжимая губы, чтобы было горячо и влажно, чтобы его смело начисто острейшим наслаждением!       Сверху доносится резкий выдох. Ритм очередного пассажа ломается едва заметно. Обычный слушатель бы и не уловил. Пальцы, словно молоточки, вгрызаются в клавиши неоправданно резко. В нотной партитуре нет и доли того напора, с каким сейчас играет Северус.       Делаю несколько смелых движений головой, помогаю себе рукой, сжимаю его крепко, чувствую, как Снейп держится из последних сил. Втягиваю ещё глубже, а потом с влажным звуком отпускаю и позволяю члену ткнуться мне в щёку. Облизываю чувствительную, напряжённую головку и снова — глубоко внутрь. Издаю сытый, удовлетворённый, сладостный стон.       До конца произведения остаётся лишь один аккорд. Северус весь подбирается, словно звонкая струна, и…       — А!       Мимо!       Сперма выстреливает мне в горло, потом ещё раз. Черноволосая голова резко запрокидывается назад, волосы взлетают вокруг его лица и стекают на спину. У меня от напряжения и наслаждения кружится голова. Со времён подросткового возраста это впервые, чтобы я кончил, вообще без какого-либо прикосновения.       Бережно выпускаю мягкий член изо рта, привожу Северуса в порядок. Он судорожно дышит. Руки, влепившие в самый последний момент нечто невообразимое по клавишам, всё ещё судорожно цепляются за клавиатуру. Я опираюсь локтём о его колено и с улыбкой жду, когда он придёт в себя.       — Ты проиграл, — сообщаю, когда взгляд Северуса снова становится осмысленным, и он смотрит на меня со смесью ленивого удовлетворения, любви и досады. — Вряд ли Фридерик задумывал такой аккорд в конце своей баллады.       — Чудовище, — констатирует Снейп, качая головой. Смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде загорается восхищение.       Я улыбаюсь уже без ехидства, открыто, искренне. Вылезаю из-под инструмента и сажусь к нему на колени. Он обхватывает меня руками, прижимает к себе. Поцелуй такой долгий и ленивый, что я размякаю окончательно. Буквально вешаюсь на Северуса, который с готовностью меня поддерживает.       — Ну и чего же ты теперь хочешь? — осведомляется он спустя минуту.       Гостиную стремительно накрывает ночная тьма: догорели свечи, остался только свет от камина.       Смотрю на него, человека, который для меня затмевает весь мир, и лукаво улыбаюсь.       — Мой Маг, ты ведь знаешь, какой у меня любимый персонаж из книги Луны, правда?       — Тот ужасный профессор зельеварения?       — И он очень похож на тебя, — повторяю я с намёком.       Секунду он раздумывает, потом лицо его вытягивается.       — Нет. Гарри, что за дикие фантазии? Ни за что!       — То есть ты отказываешься выполнять условия пари?       Чёрные глаза прожигают меня насквозь, но мне не страшно. Я чувствую только, как сильно люблю его.       А когда через три дня возвращаюсь домой поздно вечером из студии звукозаписи (записывается мой второй альбом), меня встречает лишь тишина.       — Северус? Ты дома?       Никто не отзывается.       Я разуваюсь, прохожу в гостиную и натыкаюсь взглядом на фигуру в длинной чёрной мантии, сидящую в кресле.       — Мистер Поттер, — глубоким низким голосом говорит профессор Снейп, — вы опоздали.       Он поднимается на ноги таким тягучим, грациозным движением, что я, помимо всего прочего, ещё успеваю восхититься.       — Простите… сэр, — проговариваю севшим голосом.       На Северусе необъятная чёрная мантия, которая скрывает его тело целиком, а под ней… о, Мерлин! Под ней ничего нет. Я вижу полоску белого тела в раскрывающемся разрезе, стройное бедро, голое колено и дорожку чёрных волос, сбегающую к паху… Дыхание сразу сбивается.       Профессор зельеварения приподнимает брови и смотрит на меня насмешливо, а потом достаёт из рукава волшебную палочку.       — Что ж, придётся назначить вам отработку, мистер Поттер.       — Д-да. Назначьте мне, пожалуйста, отработку, сэр, — говорю я хрипло и делаю широкий шаг вперёд.       Чёрная мантия скрывает мою фигуру целиком, словно пожирает, когда Северус принимает меня в объятия. Я запрокидываю голову и с восторгом выдыхаю:       — Согласен отработать с вами всё, что пожелаете, профессор.       В чёрных глазах пляшут черти.       А ещё через два месяца, девятого января, уже я встречаю Снейпа с работы в коридоре.       Он запинается о порог от неожиданности и замирает в изумлении: на мне из одежды только меховые ушки, варежки-лапки и ошейник с бубенчиком.       — Твой послушный Кот ждёт тебя, Северус, — говорю я нежным голосом. — Мррр!       На его лице неописуемое выражение. Снейп закрывает дверь, складывает руки на груди и внимательно меня разглядывает.       — Как я тебе? — спрашиваю, тронув бубенчик мягкой лапой.       Раздаётся тоненький звон.       — Потрясающе.       — Это ещё не всё.       Разворачиваюсь к нему спиной и демонстрирую пушистый рыжий хвост.       — Это…       Смотрю на него соблазнительно через плечо. У Северуса такой вид, будто он готов наброситься на меня прямо сейчас, повалить в коридоре на ковровую дорожку и оттрахать до обморока.       С серьёзным видом киваю.       — Да. Это она и есть. — Слегка покачиваю бёдрами. — С днём рождения, Северус.