The Weight of Time

Римус очнулся от запаха лекарств и свежего белья. Воздух был слишком чистым, будто вымытым до прозрачности, а за окном щебетали птицы, которых в его памяти не существовало уже много лет. Он моргнул. Белые простыни. Окна с витражами. Больничное крыло Хогвартса. Нет. Этого не может быть. Он резко сел, и всё закружилось. Под пальцами — тонкое подростковое тело, слишком лёгкое, слишком знакомое. Сердце заколотилось так быстро, будто боялось само себя. Римус медленно опустил взгляд — руки. Узкие, без шрамов, только слабые следы от когтей, как старые тени боли. Не те, что он привык видеть в зеркале. Он поднял ладонь к лицу. Кожа гладкая, молодая. Дыхание сбилось. Я… вернулся? Дверь больничного крыла тихо скрипнула, и вошла мадам Помфри — немного полнее, чем он помнил, и гораздо моложе. На лице — беспокойство, но в глазах то же доброе тепло. — Мистер Люпин! — воскликнула она, заметив, что он пришёл в себя. — Слава Мерлину, вы очнулись. Я уж думала, что вам понадобится неделя на восстановление после последнего полнолуния. Полнолуние. Сердце упало. Он помнил другое — страх, кровь, смерть. Но это… давно. Или ещё впереди? Он не ответил. Только кивнул. — Вам стоит отдохнуть, — сказала Помфри мягче. — Джеймс и остальные приходили утром, но я их выгнала. Они слишком громкие для выздоравливающего оборотня. Слова Джеймс и остальные ударили, как молния. Он замер, не дыша. Джеймс… живой? В груди что-то рванулось — радость и боль в одном. Он хотел спросить, какой сейчас год, но язык не повернулся. Он боялся услышать ответ. Помфри подала ему зелье — то самое, горькое, с привкусом железа. Он выпил, и она ушла, оставив его одного в тишине. Римус лёг обратно. За окном — солнечные пятна на полу, запах старого дерева, звуки школьной жизни. Всё как прежде. Но он-то знал: это не просто сон. Он помнил — смерть Лили, падение Джеймса, Азкабан, войну, кровь. А теперь всё началось заново. Он прикрыл глаза. Всё можно изменить. Он проснулся снова под вечер — в палате пахло свежим чаем и лавандой. На соседней койке кто-то оставил стопку учебников. Он сел, потянулся, и тут же услышал смех за дверью. Громкий, дерзкий, до боли знакомый. — Я же говорил, она нас не впустит! — голос Сириуса, уверенный, с тем самым оттенком хулиганства, от которого у Римуса когда-то дрожали колени. — Зато теперь знаем, что он жив! — ответил Джеймс. — И можно отметить, как только выберется. Он не выдержал — подошёл к двери и приоткрыл её. Двое мальчишек стояли в коридоре, переговариваясь, — молодые, смеющиеся, с блеском в глазах. Джеймс в мятой мантии, волосы торчат во все стороны. Сириус — с руками в карманах, в углу рта ухмылка, глаза яркие, серые, слишком живые. Мир качнулся. Римус не знал, плакать или смеяться. — Эй, Лунатик, — сказал Сириус, заметив его. — Жив? А мы уж думали, тебе крышка после той луны. Лунатик. Слово кольнуло, будто ножом — слишком тёплое, слишком родное. Он хотел сказать что-то остроумное, но вместо этого только выдохнул: — Вы… вы пришли. Сириус усмехнулся: — Конечно пришли. Джеймс даже бутерброды прихватил. Правда, съел по дороге. Джеймс рассмеялся, хлопнул его по плечу — и всё было как раньше. Только для Римуса это «раньше» уже однажды закончилось. Он стоял перед ними — мальчишками, которых уже хоронил. И впервые понял: он действительно получил второй шанс. Он сидел на постели ещё долго после того, как дверь за Мадам Помфри закрылась. Тишина больничного крыла была гулкой — слишком громкой, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. Где-то за окном капала вода, и этот равномерный звук, вместо того чтобы успокаивать, только подчеркивал, как сильно он выбит из привычной реальности. Он снова здесь. Всё снова началось. Римус сжал простыню, ощущая под пальцами её нереальную свежесть — такую, какой не бывает в его времени. Это Хогвартс до войны. До потерь. До того, как всё пошло под откос. И они живы. Джеймс — со своей вечной улыбкой и тем блеском в глазах, который ни одна война бы не пережила. Сириус… Сердце сжалось. Он увидел его всего на мгновение — взъерошенные волосы, эта беззаботная усмешка, в которой всегда было больше боли, чем кто-либо понимал. Всё в нём было живым. Настоящим. И это было как удар в грудь. Потому что в его времени Сириус мёртв. Потому что Сириус предан, обвинён, заточён — и убит. Потому что Римус любил его. Любил до конца, и всё равно потерял. Он откинулся назад и уткнулся лицом в подушку. Воздух пах больничными зельями, лавандой и мятой. Всё такое чистое, будто время само издевалось над ним. «Почему я снова здесь?» — мысленно спросил он, но ответа не было. Если это шанс… если ему действительно дано что-то изменить — что именно? Он вспомнил лица. Сириуса, Джеймса, Питера. Питера. Его сердце сжалось болезненно. Маленький, робкий, с неуверенным голосом и вечной тенью под глазами — Питер был тем, кого они всегда тянули за собой. И всё же именно он предаст. Он продаст их всех. Но сейчас — он ещё их друг. Он всё ещё один из них. И Римус должен решить: что с этим делать? Он может остановить всё. Он может не дать Джеймсу умереть. Он может спасти Сириуса от Азкабана. Он может сделать так, чтобы Питер никогда не ступил на ту дорогу. Но если это получится… что будет с остальным? С Тонкс? С Тедди? С его сыном, которого он даже не успел толком увидеть? С мальчиком, который унаследовал его глаза? Римус закрыл лицо руками. Он не имел права жалеть. Не имел права плакать. Но от этого слёзы только сильнее давили изнутри. Всё, что он когда-то считал судьбой, вдруг стало чем-то, что можно изменить. И именно это было самым страшным. Потому что — а если он изменит что-то не то? Если спасая одного, он погубит другого? Он с трудом поднялся и сел. Ночь уже легла на Хогвартс. В окне серебрилось лунное пятно — и оно резало глаза. Луна. Его старая, вечная тюрьма. Он почувствовал привычную боль где-то под рёбрами, будто тело само помнило, что он не человек до конца. Сириус когда-то касался этих шрамов. Тёплыми руками, осторожно, будто боялся обжечься. Он говорил: «Ты — не чудовище». А потом… потом всё рухнуло. Он отвернулся, вцепившись пальцами в край простыни. Не сметь думать об этом. Не сметь возвращать ту боль. Но мысли сами возвращались. Они встретились, когда им было одиннадцать. Влюбились — слишком рано, слишком сильно, чтобы это могло выжить в войне. Тогда им казалось, что мир можно победить смехом и клятвами на звёздах. А потом пришёл Азкабан. И Римус остался один. Теперь же Сириус жив. Он живой, настоящий — где-то всего в нескольких этажах отсюда. И Римус не знает, сможет ли выдержать снова видеть его лицо и притворяться, что всё в порядке. Он лёг, не раздеваясь. Глаза его оставались открытыми, пока темнота в палате сгущалась, как дым. Всё будет иначе, — сказал он себе. Я не позволю этому случиться. Но где-то глубоко внутри шевелился страх — а что, если прошлое не хочет быть исправленным? Что, если оно всегда будет повторяться, какими бы силами он ни пытался его переписать? Луна двинулась по небу, заливая комнату холодным серебром. Он повернулся на бок, к стене, прижав колени к груди, как в детстве, когда казалось, что так можно спрятаться от боли. «Если бы ты знал, Сириус… если бы знал, как я устал тебя терять». Он прошептал это в подушку, и его голос утонул в ночной тишине Хогвартса. Римус проснулся ещё до рассвета. Свет утренней зари осторожно пробивался сквозь узкие окна больничного крыла, заливая каменный пол холодным золотом. На подушке осталась вмятина — он почти не спал. Он чувствовал себя не столько уставшим, сколько чужим. Чужим телу, времени, даже собственному отражению. Когда он встал и подошёл к зеркалу у двери, то увидел подростка с мягкими чертами лица, светлыми глазами, без морщин, без шрамов времени. И это было неправильно. Он знал этого мальчика, но давно уже им не был. — Всё в порядке, мистер Люпин? — голос мадам Помфри раздался из-за ширмы. — Да, мадам, — соврал он. — Я сообщила профессору Макгонагалл, что вы вернулись к занятиям. Не перенапрягайтесь, — она протянула ему рубашку и жилет, аккуратно сложенные. Он кивнул. Ткань казалась новой, пахла крахмалом и временем. Когда он натягивал мантию, пальцы дрожали — будто он надевал не одежду, а роль, которую должен сыграть без единой ошибки. Коридоры Хогвартса встретили его привычным шумом. Каменные стены дышали жизнью — чьи-то шаги, смех, запах тостов с кухни. Из-за поворота выбежал Джеймс, волосы торчали в разные стороны, галстук болтался на шее. — Римус! — воскликнул он, будто не видел его год. — Наконец-то ты очухался, приятель! И прежде чем Люпин успел что-то сказать, Поттер вцепился в него в крепких объятиях. — Осторожнее, Джеймс, он только что воскрес, — лениво протянул Сириус, выходя из-за его спины. Он был всё тем же: слишком красивым, слишком самоуверенным, слишком живым. И этот смех — звенящий, свободный — больно резанул Римуса. — Воскрес? — буркнул он, — я всего лишь неудачно упал. — Ага, конечно, — Питер фыркнул. Римус только усмехнулся. Раньше он бы подыграл, отшутился. Сейчас — не смог. — Ладно, — Джеймс махнул рукой, — все шутки потом. Мы опаздываем на трансфигурацию. Профессор Макгонагалл сегодня в боевом настроении — я уже видел, как она превращала своего кота в… другого кота. — Удивительно, — хмыкнул Сириус. — Настоящее волшебство. На уроке всё шло как обычно. Столы, запах мелузы, пар от котлов. Только для Римуса это «обычно» было как сон, который он уже видел. Он знал ответы на вопросы, знал, где на доске появится формула, знал даже, как Джеймс тихо пробормочет очередную глупость, и как Лили повернётся к нему с раздражением, но с едва заметной улыбкой. — Поттер, перестаньте флиртовать со мной, — сказала она, не поднимая глаз от тетради. — А я и не флиртую, — невинно ответил он. — Я просто выражаю своё восхищение вашим интеллектом, Эванс. — Случайно, каждый день? — Ну… интеллект требует постоянного восхищения. Класс тихо захихикал. Римус улыбнулся краем губ. Этот момент — такой знакомый, почти священный — согрел изнутри. Он не помнил, когда в последний раз просто смеялся. Сириус подкинул ему записку: «Джеймс скоро подаст на патент — „Методы безрезультатного обольщения“». Римус машинально улыбнулся и быстро написал в ответ: «Серия 7, том 3. Всё ещё без финала.» Сириус тихо усмехнулся, посмотрел на него — взгляд короткий, но в нём было что-то, что заставило сердце Римуса пропустить удар. Было в этом взгляде узнавание. Тёплое, тревожное, будто между ними вспыхнула искра из прошлого, которого для Сириуса ещё не было. После уроков они сидели в библиотеке. Джеймс чертил что-то в тетради, Питер копался в пергаментах, а Сириус, как обычно, притворялся, что читает. На деле он то и дело бросал взгляд на Римуса. — Что-то не так с тобой, — сказал он вдруг. — С чего ты взял? — Обычно, если ты не ругаешь Джеймса за то, что он делает вид, будто умеет писать, — значит, ты чем-то занят. Римус поднял глаза. Взгляд Сириуса был слишком прямым, слишком знакомым. Так он смотрел тогда, перед первой миссией Ордена, когда чувствовал, что что-то не так, но не знал — что именно. — Всё в порядке, — тихо сказал Римус. — Просто устал. — Усталость — не повод выглядеть так, будто тебе на двадцать лет больше. Он чуть улыбнулся, но в его словах не было насмешки. Римус почувствовал, как горло сжалось. На двадцать лет больше. Если бы ты знал, Сириус. Если бы только знал. — Сириус, оставь его, — вмешался Джеймс, не поднимая головы. — Пусть парень отдохнёт. У него же была ночь под надзором Помфри — это хуже любого допроса. — Ага, — поддержал Питер. — Её настойка из мятного корня почти убила меня в прошлом году. — Питер, тебя убивает всё, что требует ложку, — заметил Сириус, и они оба засмеялись. Римус тоже улыбнулся. Эта нормальность давила сильнее всего. Он сидел среди друзей, которых уже потерял, и пытался не думать о том, что всё это может повториться. После ужина они пошли к озеру. Небо уже темнело, вода отливала синим стеклом. Джеймс бросал камешки, Питер что-то ел из кармана, а Сириус лежал в траве, закинув руки за голову. — Как думаешь, — произнёс он лениво, — через десять лет мы будем такими же? — Какими? — спросил Римус. — Глупыми, красивыми и гениальными. — Надеюсь, хотя бы глупыми останемся, — сказал Джеймс. — Без этого жизнь скучна. Римус молчал. Он смотрел, как солнце тонет за горами, и ощущал, будто каждый луч прожигает его изнутри. Через десять лет? Через десять лет Джеймс будет мёртв. Лили — тоже. Питер предаст. Сириус… А он сам будет скитаться, стареть раньше времени, бояться самого себя. И теперь всё это можно изменить. Но как — он не знал. — Эй, Лунатик, — Сириус ткнул его в бок. — Ты снова задумался. — Иногда это полезно. — Не в твоём случае, — ухмыльнулся тот. — Ты начинаешь выглядеть, как профессор Слагхорн перед экзаменами. Римус усмехнулся, но без радости. Сириус сел рядом, смотрел на воду, чуть нахмурив брови. — Правда, что-то с тобой не так. Ты будто… — он замялся, — будто носишь на плечах чужую вину. Римус резко вдохнул. — С чего ты это взял? — Не знаю. Просто чувствую. Они сидели молча. Где-то вдали Джеймс гонял Питера по берегу, а над замком поднимались огни факелов. — Я просто устал, — снова сказал Римус, стараясь говорить спокойно. — Устал от чего? — не отставал Сириус. — От того, что всё так хорошо. Сириус хмыкнул. — Это самая странная причина для усталости, которую я слышал. — Возможно, я просто слишком привык к плохому. На этот раз он улыбнулся сам, и Сириус на миг замер, словно хотел что-то сказать, но не решился. — Знаешь, — тихо произнёс он, — если тебе когда-нибудь понадобится поговорить — я рядом. Римус посмотрел на него. — Я знаю. И в этом взгляде было всё — и благодарность, и боль, и страх снова поверить, что его можно спасти. Поздним вечером, когда остальные уже ушли в спальню, Римус остался у окна. Луна отражалась в стекле, ровно посередине между прошлым и будущим. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то шевелится — не зверь, а воспоминание. Сириус, смеющийся. Сириус, целующий его под дождём, перед самым концом. Сириус, которого он теперь должен снова потерять — если всё пойдёт так, как было. Он прижал ладонь к стеклу. — Не в этот раз, — прошептал он. — Не позволю.