Ядовитый поцелуй

      Санчез, пожалуй, ненавидит себя за то, что втянул в это Алфёдова. Ненавидит, наверное, не достаточно сильно, потому что каждый косяк, выкуренный на двоих, и каждый секс в порыве нарко-трипа вызывают неебейшее удовольствие и желание повторить. Они оба знают, что катятся на дно, где смерть примет их в свои жестокие объятья. И оба продолжают закапывать себя. Потому что зависимость — проблема. Особенно когда эта зависимость не только от наркоты, но и от друг друга. Алф тот раз помнит весьма чётко, уверен, что Санчез помнит его ещё чётче. Тогда Алфёдов думал, что курит очередную электронную бурду. Саня протянул её налегке, без слов, как молчаливое предложение. Атмосфера была приятная, ночь — комфортная, разговор шёл легко, музыка по «Моя волна» заиграла романтическая, а чужая голова опустилась на плечо. И ему захотелось попробовать. Не наркоту — вейп, электронное курево. Санчез рядом хихикнул и сам вложил его в руку. — Тебе понравится, — голос ощущался слишком тягучим, слишком другим, чересчур расслабленным. Алфёдову, думается, что удели он деталям больше внимания, понял бы: пробовать то, что ему дали, не стоит. Но он не уделил. Да и чужое довольное и расслабленное выражение лица мозги пудрило хорошо. И он таки затянулся. Вставило тогда великолепно. Поплыло всё: и мозг, и здравый смысл, и мир, и Санчез. Последний уткнулся Алфёдову в шею и что-то нескладно, но довольно, пробубнил. Весь тот вечер они провели в компании друг друга и наркоты. И это было божественно. — Алф! — Санчез тянет его за руку настырно, сжимает запястье и прижимается ближе, затягивается параллельно и выдыхает прямо в чужое лицо, смотря до отвращения пристально. — Пошли проберёмся в тот магазин? И позаимствуем пару закусок. — Не дожидается ответа и тянет за собой. И, сидя уже в магазине, где камеры из-за скупости чужой не писали, а сигнализации и вовсе не было, они исследовали и трогали тогда друг друга знатно. Алфёдов кладёт руку на чужую талию, сжимает и слегка трясёт, наблюдая, как его друг медленно моргает и что-то невнятно бурчит. Протягивает ему этот злосчастный вейп, придвигаясь ближе. Алф затягивается во второй раз, а сразу за ним — в третий. Видит, как Санчез куда-то вскакивает, что-то делает и снова садится рядом. И он в этот момент показался весьма привлекательным, особенно когда игриво, в своей манере, начал что-то говорить. Сдержаться было, кажется, невозможно. Руки сжали чужие бёдра — не сильно, но грубовато, наверное. Санчез то вжимался в него, то отстранялся, то тащил за собой, то сам на другого чуть ли не ложился, но руки свои стремился пустить по всему телу. Каждый кусок трогал, гладил и своё тело в чужие руки отдавал без вопросов. И скулил, скулил достаточно, чтобы у Алфёдова и мысли не было прекратить это. Санчез тянул его, прижимал к себе, а сам прижимался к магазинной полке — расстояния между ними не было, как и любых хотя бы чуть-чуть осознанных мыслей. Только, возможно, даже животное желание исследовать друг друга вдоль и поперёк.       Алфёдов думает, что к сексу всё не пришло только чудом, не иначе. Тот день он ненавидит. Возможно, тогда зависимость и начала развиваться. Алф так и не решил ещё, какая из — от Санчеза или от наркоты. Ни одну из них он полезной не посчитал и не посчитает, отказаться и избавиться хотелось от обоих. Ему, однако, кажется, что Санчез, в отличие от него, тот день чуть ли не благословит. Всё рвётся утащить его в эту пучину, упрашивает попробовать снова, почти преследует. И первое время Алфёдов правда пытался сторониться, отказывался, придумывал отговорки, говорил прямо, почему против. Но Санчез — хаотичная аморальная мразь, которая сдаваться не привыкла. И Санчез свою первую попытку насильно затолкать помнит хорошо, малость за неё себя, естественно, презирает. Руки на плечах сжимаются сильно, до боли, теребят. Трясут, постоянно скользят с плеч на талию и обратно. — Алф, — и голос обкуренный, но такой умоляющий и требующий одновременно. — Алф, — тянет букву «а», смещает руки на лицо — мнёт щёки. — Алф, ещё один раз, тебе же самому понравилось! — Не привычно умоляющий, поплывший Санчез вызывает лёгкий страх, а его настырность и вовсе отталкивает. Но Алфёдов каждый раз соглашается прогуляться с ним, каждый раз соглашается провести время вместе, но никогда не покурить. И Санчеза это злит и не злит. Ему чужое внимание нравится, нравится, что Алф на все его выкрутасы идёт, но не нравится, что от самого главного отказывается. Категорично отказывается. И на следующий раз он делает, возможно, одно из самых грубых вещей по отношению к человеку, которого, вроде как, любит. Порошок во рту, атмосфера хорошая, чужое лицо достаточно близко… Санчез «целует» Алфёдова, одной рукой сжимает его волосы и вжимает его лицо в своё, другой щипает, заставляя открыть рот, и языком заталкивает дурь. Мозг плывёт до невозможности, он буквально заставляет своего друга распробовать и съесть это. Долгое время «поцелуй» не даёт рассоединиться. И губы свои в полоску сжимает, когда по лицу получает. Щека краснеет и болит. Санчез поворачиваться не рискует, знает, что взгляд отвращения от него не выдержит. Но ему так, блять, надо именно в его компании покурить. Ему, кажется, в целом только Алфёдова и надо. Пусть хоть бьёт, лишь бы трогал. Он чувствует, как на его талию опускаются руки, чувствует боль, когда они сжимаются, и слышит голос у самого уха — грубоватый слегка и недовольный до дури: — Санчез, что это, блять, было!? И полное имя с этих уст звучит большим приговором, чем чужой тон. — Тебе понравится, — просто отвечает Санчез, наконец-то поворачиваясь лицом к лицу. — Санчез, — Алфёдов требует объяснения, а названому кажется, что расстояния между ними слишком много. И объясняться даже не думает, жмётся ближе, словно хочет раствориться в чужом теле или стать его частью. Знает, что Алфёдов долго не злится и что наркота ускорит чужое смирение. Возможно, Санчез бы жалел, что таким способом злоупотреблял, но когда на «поцелуи» инициативу начал брать другой, стало так плевать. Всё чаще и чаще, всё требовательнее. Всё желанней для Алфа стала эта дрянь. А вместе с ней и желание курить вдвоём. И вошло у них по итогу в традицию где-то по утрам встречаться и вместе ловить кайф и целоваться. По-настоящему целоваться. Долго, лениво, но с языком. Иногда наркоту через этот поцелуй передавать. Санчез позволяет себя прижать к грязной поверхности, пальцами зачёрпывает порошок и кладёт к себе в рот. Тянется к чужим губам. Позволяет себе зашевелить губами, только когда вкладывает эту дрянь в чужой рот и тянет ближе, нагло лезет языком. В волосы чужие зарывается. И на этом фоне они начали чаще проводить время вместе. Постоянно зависать в квартире Санчеза. Алфёдова тянут к себе, ближе, ближе, ближе, чуть ли не душат. Он хочет стать частью чужого тела, чтобы никто и никогда не смел у него этого ублюдка забрать. И целует его из тех же намерений — раствориться в другом, заставить и его раствориться в себе. Санчез на поцелуй отвечает немедленно и ещё сильнее сжимает в себя — больно становится уже даже ему самому. И это, кажется, был их первый реально настоящий поцелуй. И на удивление даже без попытки друг друга поглотить — просто ленивое, но требовательное касание губ. Долгое, очень долгое касание губ. Это на зависимость, обоюдную, очень походит. И Алфёдов эту зависимость презирает, ненавидит и всё хочет от неё избавиться. Но так, сука, тяжело и без наркоты, и без Санчеза. Друг друга стало не хватать даже, если разлука всего лишь на час. Так что квартира Санчеза быстро стала их общей. Личные границы стёрлись почти сразу со съезда. Раздражало это обоих поначалу знатно, но в привычку по итогу вошло. И границы эти буквально все стёрлись: если кто-то в душе/ванне/в туалете — плевать, трогаешь чужой телефон — плевать, трогаешь чужие вещи — плевать, отвечаешь за другого — плевать. Всё, что принадлежит одному, автоматически принадлежит другому. Санчез тянет Алфёдова за руку к себе на кровать, другой выдёргивая его телефон и буквально заставляет уткнуться лицом в свою шею. Без прилюдий требует чужого внимания, заставляет прикасаться к себе, пока нагло лазеет в чужих переписках. — Что ты ищешь? — устало выдыхает Алфёдов в чужую шею, прежде чем снова наклониться и грубо, очень и очень грубо, укусить. — Санечка? Санчез дёргается, стонет несдержанно и чуть не роняет чужой телефон. — Твоё расписание, — свободную руку запускает в волосы, плотнее вжимает голову в свою шею. — Мне же нужно знать, где ты шляешься, пока меня нет. Ему необходимо знать каждый маршрут Алфёдова, каждую остановку. Знать, когда он и что он ест. Ему нужно знать всё. Всё без исключения. — Для того, кто редко говорит о себе, многовато ты от меня требуешь, — чудом успевает произнести Алфёдов, прежде чем рука Санчеза опустит его голову на грудь. — Будет тебе рассказ, будет… — тяжёлый выдох следует прямо за словами, и телефон таки падает из руки. Помещение медленно начинает ощущаться до одури душным, а на чужой, резкий, неожиданный укус тело реагирует более чувствительно, чем могло бы. Санчез слышит глухой стук удара об пол, прикрывает глаза, в которых всё уже порядком плыло от дурмана и чужого тела рядом. Неосознанно сжимает пальцы, старательно, слегка болезненно цепляясь за волосы на чужом затылке, зарываясь в них ещё глубже. — Санечка… — оставляя короткий чмок прямо в грудь, намеренно томно шепчет Алфёдов, терроризируя и без того чувствительную кожу, параллельно свободной рукой касаясь чужой руки на своём затылке. — Санечка, — сладко тянет, повторяя имя в той же интонации, расслабляя и без того уже разморённого и ещё больше поплывшего Санчеза. Прежде чем осознание действий настигнет, от прикосновений, шёпота и тона Санчез разжимает хватку, позволяя Алфёдову наконец-то поднять голову и потянуться за лежащим на верхней части кровати вейпом, в котором они хранили свой самый главный грех и свою самую главную проблему. И лишь когда Алфёдов вдыхает горький пар, Санчез смущённо — от мыслей о том, как легко повёлся на нелепую, но такую сладкую и желанную уловку — поджимает губы. Их взгляды встречаются. И Алфёдов, явно довольный открывшейся перед ним картиной, затягивается снова и опускается, припадая к чужим губам. Санчез тянется за тем же, но теряется в поцелуе. Дурман отдаёт в голову, усиливая и без того сильное желание присвоить. Чувствует, как длинные пальцы кое-как расстёгивают его рубашку, как рука ложится на теперь уже обнажённую кожу, и мычит в поцелуй от холода этого прикосновения. Мозг сбоит у обоих, адекватные мысли не формируются. Да и не то чтобы они оба рвутся их формировать — Санчез прижимается ближе, поддаваясь на чужую нежную ласку. Движения рваные, необдуманные, но желанные. Он позволяет стащить с себя свою, так мешающую сейчас, рубашку, а за ней и штаны. Алфёдов опускает вторую руку на кожу и трогает. Трогает так, будто тело под ним — его собственное, и он имеет полное право нагло его исследовать. Санчез не противится, сам тянется, снимает чужую одежду и прижимает к себе. Когда всё пошло ближе к самому горячему тела Санчеза и Алфёдова уже горели от лёгкой боли: оба в синяках, оба в укусах. Каждый кусочек был нагло облапан и забран. Санчез обхватил чужую спину ногами, руками зарылся в волосы. Алф уже был внутри, но этого было мало, хотелось ещё ближе, хотелось обоим. С губ срывается стон — протяжный, полный удовольствия: толчок прошёлся ровно по простате, губы опустились на его грудь и продолжили покрывать тело грязными багровыми следами, не останавливая движения. Мир плыл у обоих: и у стонущего Санчеза, пытающегося максимально вжать в себя чужое тело, и у Алфёдова, который упивался теснотой внутри чужого тела и сладкими несдержанными стонами. Последнее, что помнят оба, — это как Санчез неистово застыл и, почти буквально, закричал, выгибаясь ещё плотнее, выжимаясь в тело над собой. Оргазм был сильным, долгим. И вот Алфёдов смотрит в своё отражение — зрачок расширен, кожа покрыта синеющими укусами и синяками, а рядом, обняв за талию, стоит такой же разваленный и разобранный, но полностью всем довольный Санчез. Алфёдов ненавидит тот день, когда решил попробовать это дерьмо, ненавидит Санчеза и свою зависимость. Но руки сами тянутся опуститься на талию и сами вжимают в себя ближе принадлежащего, всего и полностью, ему человека. И в ответ получается такая же всепоглощающая, убивающая зависимость. Возможно, они снова придут к сексу, возможно, увеличат увечья на своём теле, а возможно, наконец-то смогут поглотить друг друга полностью, чтобы наверняка знать, что никому никто из них, кроме как друг другу, уже принадлежать никогда не сможет.       Алфёдов ненавидит, что втянулся в это, Санчез ненавидит, что втянул. И они оба получают нездоровый кайф от чужой зависимости.