Вопреки чувствам

      Макото сидела на татами, облокотившись на стену тренировочного зала. Воздух вокруг все еще звенел после поединка – тонко, будто сталь продолжала помнить их клинки. На полу, чуть поодаль, топтались Танджиро, Зеницу и Иноске – молча, с тем детским изумлением, с которым не притаишься. — Эй, — наконец не выдержал Иноске, указывая на нее мечом. — Как ты так… дышала? Это вообще не дыхание! Никаких вдохов! — Я же говорил, она даже не издает ни звука, — шептал Зеницу, все такой же бледный. — Как будто… будто воздух сам двигается.       Танджиро улыбнулся – устало, но по-доброму. — Это не совсем дыхание в нашем понимании, да?       Макото подняла глаза. Ее голос прозвучал мягко, почти как шелест бумаги: — Это дыхание без формы. Иногда нужно не вдыхать, а просто слышать, как дышит мир.       Зеницу поежился. — Это пугающе.       Макото чуть приподняла уголки губ. — Потому что мир редко говорит словами.       Некоторое время стояла тишина. Лишь ветер задвигал бумажные перегородки. Потом Макото посмотрела на Танджиро: — Скажите… ваша сестра. Как она восстанавливает силы, если не пьет кровь?       Танджиро моргнул – вопрос застал врасплох. — Нэзуко… она спит. Иногда долго. Сны возвращают ей силы.       Макото замерла. Взгляд ее чуть дрогнул, будто сквозь него проскользнула тень. — Через сон… — повторила она почти шепотом. — Тишина внутри.       Она опустила глаза на свои ладони, проведя по шрамам от клинка – привычно, без боли. — Я, наверное, просто забыла, что это такое – спать. Когда ты спишь, дыхание становится ровным, как течение реки… — она улыбнулась тонко, чуть заметно. — Может, поэтому мое дыхание такое неровное.       Танджиро кивнул – искренне, с какой-то почти детской теплотой. — Может, вам стоит попробовать, Макото-сан. Поспать… не тренироваться, не дышать – просто позволить себе быть.       Она посмотрела на него так, будто впервые за долгое время кто-то коснулся чего-то важного.       В ее взгляде мелькнуло не узнавание – понимание. — Танджиро-сан… — тихо сказала она. — Может быть, вы правы.       И добавила почти неслышно: — Мне не хватает тишины.       Она поднялась, шагнула к выходу. За спиной слышался спор Иноске с Зеницу, чье дыхание громыхало, как две барабанные палки. А в ее собственном дыхании, тихом и ровном, впервые за долгие годы не было страха – только легкая дрожь покоя.       А где-то в другом конце поместья, там, где стены хранили отголоски стальных ударов, Обанай вдруг поймал себя на том, что его дыхание стало чуточку ровнее. Как будто он услышал ее.       Макото впервые за долгое время позволила себе лечь и просто слушать дыхание мира. Она почти коснулась внутренней тишины – той самой каты, которую не продышала ни в одной из жизней. И именно в этот момент стены содрогнулись.       Тишина Дома Бабочки никогда не была полной. Даже ночью где-то вдалеке шуршали шторы, звякали склянки с лекарствами, а цикады за окном не унимались. Но этой ночью – звук был иной.       Нечеловеческий, неосторожный. Как будто железо ударилось о дерево. Макото, едва поднявшись с постели, успела только повернуться к окну – дверь распахнулась, и в комнату ворвались четверо. Темные хаори, закрытые лица, холодная решимость. Слуги наставника. — Макото Мори, — голос был глухой, без окраски, как приказ, а не обращение, — ты возвращаешься. Немедленно.       Она не успела ответить – двое уже схватили ее под руки, грубо приподнимая. Макото хрипло вдохнула, но не издала ни звука, в то время как кровь внутри закипала. Один из них успел рассечь ей руку, которая и без того заживала долго, и ей приходится со свистом втянуть в себя воздух, чтобы обособиться. — Отпусти, — прошипела она, но ее слова утонули в скрипе пола.       Они не шепотом – без всякого церемониала – вышвырнули свет из лампы, и тень разлетелась по комнате, как поролон. — Наставник послал за тобой, — прохрипел один из слуг эту быль вновь. — По приказу – немедленно.       Ее попытка сесть, собрать силу в ноги, была встречена резким рывком. Рука, обвитая тканью, почти не слушалась; один из мужчин грубо подтянул ее за талию, другой – под колено и швырнул через плечо, как трофей. Макото ударилась о его кости, воздух вырвался из груди от внезапной боли – не острой, а пустой; та искра, что прежде держала ее внутри, не сработала, и это было хуже всякой раны.       От концентрации дыхания сил почти не было. Макото не помнила, когда еще ей приходилось попусту растрачивать свои силы. Ее давно не прерывали так резко, из-за чего вдох утонул в утробе, зажав диафрагму. И теперь для восстановления концентрации потребуется время, которого прямо сейчас у нее не было.             Они связали ее запястья сверху плотной веревкой, держа туго, чтобы она не могла вырваться. Веревка врезалась в кожу сквозь взмокший бинт; теплая кровь оставляла на ткани пятна. Она глянула на них без страха. Ее взгляд был ровный, как холодный инструмент – и в это ровное отражение вползло нечто похожее на презрение к тем, кто считает, что может распоряжаться чужим телом. — Я не возвращаюсь, — уверенно сказала она, но вместе с тем с присущим для себя придыханием. — Если он зовет – пусть сам придет.       Слуги хрюкнули. Один из них подтянул веревку, так что ее плечи стянуло, затем скомандовал: — Молчи. Ты приказываешь не тем устам.       Они не хотели разбираться в врачебных предписаниях, не считали, что прямо сейчас бинты разматываются, что рана может загноиться – их волновал приказ наставника и скорость его исполнения. Вытаскивая ее из комнаты, они задели тумбочку, перевернув чашу, и где-то в коридоре прозвучал глухой звук: то ли кто-то упал, то ли застонал.       Какуши выскочила вслед, пытаясь остановить: — Вы что делаете? Она ранена!       Но слуга, стиснув зубы, оттолкнул ее локтем так, что она покачнулась и едва не рухнула. — Наказ наставника важнее ее слабостей, — бросил он, глаза его были пусты от долгого служения.       И в этот миг – короткий, но точный, как выпад клинка – воздух прорезал другой звук. Свист металла.       Клинок вонзился в дверной косяк рядом с рукой одного из слуг. Вход преградили двое. Шинобу стояла первой. Без лишней суеты, с прищуром, от которого даже старшие столпы предпочитали не спорить. За ее спиной – Обанай, не вынимая меч, но уже наготове. Его змея зашипела, извиваясь вдоль рукава. — Любопытно, — сказала Шинобу почти тихо, — на каком основании вы врываетесь в дом Бабочки и прикасаетесь к истребителю? — Это приказ наставника, — отозвался один из мужчин, едва заметно склонив голову. — Девушка принадлежит ему.       Обанай шагнул ближе, так, что клинок слегка сдвинулся, поблескивая в свете лампы. — Ты только что сказал «принадлежит»? — голос его был спокоен, ровен. — Здесь нет рабов.       Молчание.       Шинобу чуть повернулась к Макото. Девушка все еще мешком висела на одном из мужчин, с упрямым взглядом и кровью, проступившей сквозь бинты. Но в ней не было покорности и если бы не обездвижили веревкой, то она, должно быть, смогла бы дать отпор. — Она ранена, — холодно заметила Шинобу, — и под моим надзором. — Вам не понять, госпожа Кочо, — парировал один из слуг, пытаясь говорить мягко, но гнев прорывался, — если она останется здесь, все ваши усилия будут тщетны. Наставник предупреждал – ее сила нестабильна. — Наставник, — прервал Обанай, и его голос впервые дрогнул низким раздражением, — пусть наставник сам явится, если желает обсуждать свою ученицу.       Один из мужчин хотел что-то возразить – но змея сорвалась с плеча Обаная и зашипела прямо у его лица. Мужчина замер.       Шинобу сделала шаг вперед, и от ее улыбки по спине у всех пробежал холод. — Совет столпов будет созван, — сказала она мягко. — Вы действовали без разрешения. Это нарушение внутреннего устава. Глава должен знать. — Мы не обязаны ждать вашего совета! — выпалил другой. — Но обязаны подчиняться его решению, — подчеркнул Обанай.       Молчание длилось секунду. Две. Три. Потом первый из них склонил голову. — Созывайте.       Шинобу опустила меч, Обанай с гнетом оглядел одного из слуг, грубо стащивший с себя Макото. Та затылком ударилась о стену и из последних сил поднялась на ноги, наконец, ощутив концентрацию на губах.       Бинты на руках перестали мокнуть. Она подтянула руку к груди, все еще избавляя себя от чужих прикосновений, и только когда тьма в лице слуг канула в темном проходе коридора, приватность вернулась в дом. — Хочешь сбежать? — спросил Обанай, подчеркивая ее надменность. — Нет, — ответ прозвучал устало, но с прежним напускным спокойствием, — но, кажется, от меня все равно хотят избавиться.       Он посмотрел на нее впервые прямо. И сказал: — Хочешь ты этого или нет – теперь все решит глава.       В зале, где даже воздух, казалось, слушал, стояла давящая тишина. Окна были плотно закрыты, а фонари горели приглушенно – мягкий свет ложился на низкий стол и фигуры собравшихся.       Глава истребителей, Кагая Убуяшики, сидел чуть выше, на подушке, лицом к собравшимся. Перед ним – Макото, с приспущенным веками и со свежими бинтами. По правую руку – Шинобу, за ней Обанай. По левую – трое чужих: слуги ее наставника. Их лица оставались закрыты, но голоса звучали громко, уверенно, как у тех, кто не привык к отказу. — Господин Убуяшики, — начал старший из лихого квартета, поклонившись низко, но с едва заметной фальшью в движении, — мы пришли не из дерзости. Наш господин требует возвращения своей ученицы. Ее сила нестабильна, ее присутствие здесь опасно для всех. — Она охотник корпуса, — ровно ответил Кагая, даже не меняя выражения лица, — значит, подчиняется мне. — С всем уважением, глава, — вмешался второй, — но ее кровь – не обычная. Наставник создал эту связь. Без него она утратит контроль.       Макото впервые показалась эмоцию – отвращение. Будто что-то внутри нее до сих пор помнило, что сделал наставник. — Я в себе, — подметила она.       Третий из слуг мгновенно повернулся к ней: — Не тебе рассуждать! Твоя задача – отдавать память! Только наставнику известно, сколько ее в тебе осталось!       И тут пол вздрогнул. Не от удара — от ауры, внезапно прорезавшей воздух. Обанай поднялся. Медленно. Сдержанно. Но в его движении было столько напряжения, что даже змея, свернувшаяся на его плече, шипела, словно чутко улавливая агрессию. — Еще одно слово в таком тоне – и я выведу вас отсюда без языка, — сказал он спокойно.       Шинобу, не поднимая головы, отставила чашу с чаем в сторону. — Не думаю, что стоит испытывать терпение Игуро-сана, — добавила она сладким, но ядовитым голосом. — Мы здесь ради решения, а не угроз.       Кагая тихо выдохнул. — Продолжайте.       Старший слуга едва заметно поклонился. — Наставник утверждает, что в ней течет кровь демонического происхождения. Он... сдерживает ее разрушение. Каждый раз, когда она ранит себя или использует дыхание, часть этого зла пробуждается. Без него… она будет терять память, пока не утратит человеческую природу.       Шум пронесся по залу. Тенген хмыкнул. — Звучит как бред алхимиков. — Это не слух, — тихо ответила Шинобу, — я видела признаки клеточного разложения в ее крови. Но если кто-то способен стабилизировать подобное – это вызывает вопросы, кто именно вложил туда это начало.       Кагая кивнул, его голос стал мягче: — Вы хотите сказать, что ваш господин – источник этого дара? — Именно. И потому он вправе забрать свое творение.       В тот же миг Макото подняла голову. Ее глаза потемнели, но в голосе не было ни гнева, ни отчаяния – только твердость. — Я не принадлежу никому. Даже ему. — Замолчи! — сорвался самый младший из них, но не успел сделать и шага.       Катана Обаная оказалась у его горла – так быстро, что даже змея не шевельнулась. — Она под защитой. — Его голос стал ледяным. — Если ваш господин хочет ее – пусть придет сам. — Обанай, — негромко сказал Кагая, не повышая голоса, — опусти меч.       Тот подчинился, но не сразу. Лезвие вернулось в ножны с сухим звуком. — Что вы предлагаете, глава? — спросила Шинобу.       Кагая задумался. Его лицо не выражало ничего, но руки, сложенные на коленях, слегка дрожали. — Я не стану передавать ее никому без весомых оснований, — произнес он. — если наставник утверждает, что только он способен сдержать ее природу, пусть докажет это. Здесь. В моем присутствии.       Слуги замерли. Старший нахмурился, потом поклонился. — Мы передадим. Но предупреждаем – это опасно для всех вас. — Мы давно живем с опасностью, — спокойно ответил Кагая. — Совет окончен.       Когда зал опустел, Макото осталась сидеть перед главой. Шинобу ушла последней, но Обанай задержался. Он подошел к ней ближе, глядя прямо в глаза. — Если хоть на миг покажешь, что теряешь контроль, — сказал он, почти шепотом, — я сделаю то, чего не позволил этим слугам.       Она не ответила. Только опустила взгляд – и, кажется, впервые за все время улыбнулась. — Я знаю. Поэтому вы здесь.       Он нахмурился, но не ответил. Только коротко кивнул – и вышел вслед за змеей, оставив за собой гулкую тишину и запах железа.