Вопреки чувствам

      Наступил день, когда Обаная не оказалось в доме Бабочки. И даже шипение, проскользнувшее под дверьми, не принадлежало его змее. Пока не пришло распоряжение главы, вместе с которым она впервые со дня прибытия в дом Кочо вернулась на передовую. Пускай и с большой помаркой на то, что едва ли ей разрешалось делать хоть что-то самостоятельно.       Ловкий силуэт Игуро проскользнул вдоль стволов деревьев. Макото не нужно было разглядывать – она ощущала его естество не глядя, заведомо зная, откуда тянется знакомый шорох. И только когда он убедился в ее присутствии, махнул широкой ладонью вглубь чащи, сорвавшись с места.       Макото не отставала. Хотя она и казалась немощной и беззаботной, на самом деле была очень юркой; подобно его змее, прибившейся к нему едва ли не вплотную, стоило Обанаю резко замереть посреди леса, будто бы затаившись.       В это же мгновение она останавливается вслед за ним. Рядом. Настолько близко, что ощущает его грузно вздымающуюся грудь под одеждой, приводящая в порядок дыхание – бинты сковывали его, пускай для других это совсем не очевидно. И его взгляд ущипнул ее, стоило им пересечься. Хватило секунды, чтобы понять, на что Мори обращала свое внимание, а это, увы, было вовсе не поле боя – он. Сжав челюсти, Обанай уводит взор к горизонту, и она позволяет себе сбросить с уст вопрос: — Это ведь не вы поспособствовали моему нахождению здесь?       Он не повел даже бровью и, кажется, заметно свыкся с ее манерой общения – резкой, оглушительной и нарочито требовательной. Макото не церемонилась и, отчего-то, он был уверен, что она даже не знала – как это. — Если хочешь заслужить мое одобрение, то у тебя почти получилось, — шипит он, даже не взглянув на нее, — потому что я был бы против твоего нахождения вне моего контроля. — Но я здесь. — И это всего лишь совпадение. — Пресекает он, на секунду уколов ее раздраженным взором. — Ты здесь, потому что другие столпы не успеют пересечь даже мост. — Считаете мою силу приближенной к вашей?       Обанай не отвечает и даже не считал, что следует что-то сказать – Мори была на своей волне – слишком резкой и одновременно слишком наблюдательной, чтобы не понимать, как оценивают ее силы.       Откуда-то с выселок несло гнилью и он сорвался с места, не сказав больше ни слова.       Дорога к северному рубежу была тянущейся и влажной. Вечер окутал горы сизым дымом, и только сухой хруст веток под их гэта напоминал о живом присутствии. И лишь спустя какое-то время они перешли на шаг, не говоря ни слова – Обанай впереди, Макото в нескольких шагах позади. Между ними держалось расстояние, в котором можно было скрыть дыхание, но не взгляд.       К сумеркам они дошли до разрушенной деревни. Пепел оседал на руинах домов, в воздухе стоял запах крови, перебиваемый серой – демонической, свежей.       Внезапно змея на его плече зашевелилась, подняв голову, будто почуяв опасность. Он остановился, поднял ладонь – знак тишины, что даже дыхание – лишнее. Макото прижала катану к бедру, поджала губы, и в тот момент земля дрогнула, но ничего так и не произошло.       Пока пепел еще вился над выжженной хижиной, уводя их внимание на другую часть деревни, в сумерках из тени выбрался демон – низкий, словно собранный из болота и железа, глаза у него горели как раскаленный уголь. Он бросил взгляд вправо – туда, где игнорируемый фланг Игуро был открыт. Обанай почувствовал движение секунду позже; змея на плече натянула кожу шее. Он повернулся – слишком поздно. Когти уже шли вниз. Правый бок его – тот, что закрывал слабый глаз – был уязвим.       Макото двинулась как тень: не для того, чтобы ударить в открытую брешь – а чтобы стать перегородкой. Она выдернула из ножен не катану, а короткий танто – грубое, железное лезвие, не отполированное до зеркала. Нож был совсем обычный.       Не думая, она уже подставилась под удар, окропив старый клинок собственной кровью. Его катана вышла из ножен с сухим звоном, но удар, предназначенный для Обаная, вошел в нее – под ребро, скользнув по коже. Кровь потекла, только вот дыхание не сбилось. Он резко дернулся, глядя, как она удерживает клинок, сжимая рукоять обеими руками, не давая демону выдернуть когти. — Что ты творишь?! — хрипло сорвалось с его губ. — Исправляю наблюдение, — прохрипела она, — ваша змея не всегда видит то, что нужно.       На мгновение мир застыл. Лезвие, напитанное ее аурой, вспыхнуло – не огнем, а чем-то холодным и светящимся изнутри. Макото выдохнула – выдохнула через ладонь, через сталь, направляя в нож не силу резать, а силу помнить, звать.       Демон остановился. Его тело, которое обычно не претерпевает эмоций, дрогнуло: не от боли, а от воспоминания, пробежавшего по нему, как по струнам. Тень в его глазах не угасла – она приняла форму: страх, там, где раньше горело торжество. И в этот короткий миг все смолкло.       Обанай рванул вперед, добивая демона, хотя тот уже разлагался в воздухе, оставляя после себя только гниющую слизь. Макото стояла, пошатываясь. Кровь стекала по ее пальцам, стоило лишь притронуться к испещренному боку. — Ты идиотка, — прошипел он, подхватывая ее за плечи. — Я знала, что вы не успеете, — выдохнула она. — Если ты не поняла – моя змея ведет меня. — Ядовито прошипел столп, неосознанно поджимая ее ближе к себе, когда ее стало немного тянуть в сторону. — Иногда… — ее голос дрогнул, и она глянула прямо в его хорошо видящий глаз. — Иногда нужно, чтобы кто-то видел за нее.       Он хотел что-то сказать, но слова не пришли. Змея шипела у самого ее лица, будто осуждая вмешательство, а Макото закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается слабость.       Он отвел взгляд первым, пока не пришло осознание, что не он был тем, кто добил демона – мужские пальцы сжались на ее лопатках, лицо снова склонилось к ней, и даже за бинтами она считывала его эмоцию помутневшим взглядом. — Какое воспоминание ты отдала в этот раз?       С ее губ срывается легкая усмешка, рука нащупывает окровавленный кинжал, напитанный собственной кровью, как доказательство, что сегодня не было потеряно ни крупицы памяти. — Это не самый действенный способ, — сквозь зубы объясняет она, стоило ему усадить ее спиной к стволу дерева, — но в данную секунду у меня не было выбора. — Не смей больше так делать, — выпаливает он, хмурясь, — если ты думала, что я.. — Тогда закройте правый фланг, Игуро-сан, — почти спокойно прервала его она, прикрыв веки.       Он замер, не найдя слов. Только змея тихо скользнула по его руке, будто тоже прислушиваясь к их молчанию, пока она не дернулась в сторону. Размеренное дыхание Макото пробуждало неожиданное для него спокойствие, но вместе с тем тревога от прошедшей миссии не отступала, ведь слишком просто им далась эта вылазка.       А во сне Макото даже дышала иначе. Не так, как обычно, совсем не используя то, что отбирало чувства.       Раннее утро. Лунный свет постепенно уступает место мягкому рассвету. Тренировочный зал окутан легкой дымкой – смесью влаги, цветочной пыли и запаха трав, привезенных для лечения. Макото стояла на открытой площадке, рядом – Обанай, Шинобу и несколько столпов, включая Ренгоку и Тенгена.       Не прошло ни дня с момента ранения. Они вернулись в дом Бабочки несколько часов назад и все это время ее не отпускала одна мысль – проверить собственное дыхание, собрать крупицы того, что она видела в своем сне. — Чем же таким блестящим ты хочешь удивить нас? — протягивает Узуй, сложив на груди руки. — Надеюсь, это стоит потраченного утра.       Она глубоко вдохнула. Сердце билось ровно, почти как часы. Но в этот раз вдох был не для атаки – для контроля, ведь все смолкло. Почти также, как этой ночью.       Когда она выдохнула, воздух вокруг словно замер. Легкий ветер остановился. Пыль и лепестки, поднятые утром, висели в воздухе, застывшие.       Столпы замерли. Ренгоку первым выдохнул: — Ч… что это?       Обанай, сжимая клинок, отшатнулся. Его взгляд стал напряженным, но дыхание змеи замедлилось – словно сама природа почувствовала изменение. Макото шагнула вперед, медленно, и ее ладони поднялись, не держа катану. Легкая аура распространялась от нее, мягкая и холодная одновременно.       Шинобу, широко распахнув глаза, тихо спросила: — Мори-сан… сколько памяти вы отдали для этого? — Нисколько, — тихо, почти шепотом ответила она. — В этот раз я просто дышала.       Ренгоку шагнул ближе: — Такая сила… никогда не видел ничего подобного.       Тенген, обычно болтливый, просто застыл, словно осознал – это дыхание не разрушает, оно сохраняет. Обанай чуть нахмурился, сжимая рукоять клинка. Его взгляд был пронзителен, но речи не было. Он понял: контроль над ее дыханием больше не может быть только его задачей, ведь она разрывает рамки, которые изначально выстраивала для самой себя.       Это стало очередной дискуссией среди столпов, пока Ренгоку и Узуй не покинули дом Бабочки, стоило только воронам громогласно объявить об их следующем задании.       К полудню сад был наполнен звуками тренировок. Воздух звенел от ударов клинков, всплесков дыханий, коротких выкриков.       Танджиро двигался уверенно, Зеницу – судорожно, но уже без прежней паники, а Иноске – как вихрь, дикий и свободный. Макото стояла чуть в стороне, вглядываясь в них, будто пыталась уловить то, что не всегда видно: рост, решимость, дыхание жизни. Она слегка улыбнулась – едва заметно, но от этого улыбка стала только чище.       Когда они сделали перерыв, Зеницу первым заметил ее. Он неловко поправил хаори и подошел ближе, избегая взгляда. — Мори-сан… вы… наблюдали? — Да, — тихо ответила она. — Вы стали сильнее. Особенно вы, Зеницу. Теперь держитесь увереннее, чем раньше.       Агацума вспыхнул, как и всегда, стоило прелестной особе заговорить с ним в таком мягком тоне. — Я… я просто стараюсь не падать в обморок сразу!       Она кивнула, и тишина между ними на мгновение стала уютной. Но потом он неожиданно поднял глаза. — Мори-сан, можно спросить?.. — Конечно. — Как… не бояться?       Наклонив голову в сторону, темные пряди ее волос очертили впалые скулы, выдавая непонимание от его вопроса. Зеницу сглотнул. — Я все еще… — он опустил голову. — …внутри я все тот же трус. Когда начинается бой, я думаю не о победе, а о смерти. Иногда мне хочется, чтобы вы… чтобы вы просто забрали это. Страх. Вы ведь можете?       Макото опустила взгляд, а потом медленно шагнула к нему. Она подняла руку и коснулась его груди – там, где под ребрами билось испуганное, но живое сердце. — Могу, но не стану, — сказала она спокойно. — Я не вправе отбирать, даже если ты сам просишь.       Зеницу удивленно поднял глаза, а она – наоборот – нащупала его ладонь и положила себе на грудь. Туда, где под его пальцами, под прохладной тканью больничного хаори лился ровный, тихий, совсем неестественный стук. — Готов ли ты жить с тем, что сердце больше не дрожит? — Я… не знаю… — Тогда не проси об этом. Страх – это не слабость, Зеницу. Это память о жизни.       Он покраснел, отдернул руку, пробормотав что-то невнятное. — Вы… вы все еще пугаете меня… но теперь… не так. — Это хорошо, — мягко ответила она, — страх должен меняться, а вместе с ним станете меняться вы.       Макото посмотрела в небо – облака расплывались над домом Бабочки, белые и прозрачные, как дыхание перед закатом.       Издалека, с другой стороны сада, за ними наблюдал Обанай. Он стоял в тени кипариса, неподвижный, как тень змеиной кожи. Его взгляд задержался не на Зеницу – а на Макото. Не осуждение, не холод – что-то похожее на печаль, тонкую и ускользающую, как дыхание, которое забыли отпустить. И в этот день он так и не подошел к ней, все еще вспоминая, как она встала между ним и демоном, совсем не ведая, что отдает взамен.