Небо над головой

Наверное, все знают, что невозможно слепому объяснить цвет. Казалось бы, что может быть проще, чем алая капля крови на месте укола от швейной иглы? А может, тот ярко-зеленый росток, что проклюнулся среди голой мартовской земли, покажется еще проще? Но как бы не так. Не знаю, как могли познакомиться мрачный курильщик и доморощенная поэтесса. Знаю только, что с той поры наши жизни переплелись, и в самом хорошем смысле этого слова. Он открыл мне свой цвет. Неизменно яркий, рвущийся наружу, как электрический разряд, он заполнял собой вечерние улицы, когда солнце полностью скрывалось из виду. Его цвет тёк по проводам и переливался в неоновых подсветках недорогих баров, где он часто бывал до дружбы со мной. А еще его цветом пестрели подводные пейзажи, снятые смелыми дайверами и показанные на телевизоре в передаче о морской фауне. Он был смел, упорен и эксцентричен, и с ним ничего не было страшно. И не прошло много времени, как я раскрыла ему свой. Он эксцентричен, как я уже говорила, и неудивительно, что описал он мой цвет в своей манере. И про что же он подумал, когда первый раз ему на глаза попался мой цвет? А подумал он про многое, а мне было жаль поначалу, что в нем романтика не присутствует в той же степени, что во мне: жвачка бабл гам, приклеенная к нижней стороне парты; старые румяна, все растрескавшиеся и пахнущие сладкой пылью; приторная сахарная вата, которую он терпеть не мог. Небо. Небо? Я даже наклонила голову от удивления. На часах было 3:27, и скоро, по нашим расчетам, должно было показаться солнце. Мы забрались так высоко, на крышу пятиэтажки, где он жил в своей маленькой темной квартирке, и над нашими головами раскинулось бесконечное небесное полотно. Он неотрывно смотрел на линию горизонта, выжидая чего-то, что я увидеть не могла. Небо начало светлеть, а когда по нему будто бы провели широкими кистями, оставив мазки краски, он встал и указал на один светлый. - Этот. - сказал он. Я поняла его без объяснений. И да, мой цвет описал бы меня лучше, чем я словами. Как сахарная вата или жвачка бабл гам, я мягкая и сладкая донельзя. Как старые румяна, я приукрашиваю жизнь в своих письменах, пряча нездоровую бледность за слоем жеманности. И небо. Только небо его и спасло.