Бархатцы

             Он всегда приезжал до обидного редко, — Табита хорошо помнит, как в детстве, помогая с праздничным убранством их дома, она ежеминутно отвлекалась и всматривалась во двор через широкое окно в гостиной, цепко оглядывая подъездную дорожку и, на всякий случай, край безоблачного неба, — (не так давно дядя приземлил вертолёт перед входной дверью, врываясь к ним северным ветром и снежной метелью, бросивший все свои дела, обеспокоенный неясно откуда взявшейся новостью о падении её, Табиты, с лошади, им же и подаренной, — Тед тогда вертел её в широких ладонях, точно шарнирную куклу, выискивая малейшие повреждения, а она могла только стоять и моргать, абсолютно невредимая, немая от неловкости), — сейчас эти воспоминания обжигали иначе.       Но чаще всего от дяди ей доставались только подарки и короткое, — поздравляю тебя, милая, — написанное бегло-изящным почерком на крошечной открытке, — Табита неясно зачем собирала все эти цветастые бирки на ярких шнурках в отдельную коробку, изучая порой наклон букв и силу нажатия ручки на картонку, — теперь уже их набрался целый спутанный пёстрый ком, такой и двумя охапками не унести, — а задувая свечи на своём шоколадно-кофейном торте, она тратила желание на одно и то же из года в год — Табита загадывала стук в дверь, звучный и знакомый; и не спала в ночь перед рождеством, прислушиваясь, вдруг запоздалый гость всё же заглянет к ним на огонёк — только вот ждала она не Санту вовсе.       Иногда Табите казалось, что праздник случается только лишь потому, что приезжает дядя — он делал это неожиданно, никогда не оставляя весточку заранее, вонзался в их размеренные жизни вспышкой света, проблеском нагретого до белизны золота и привозил за собой длинный шлейф больших городов, дорогих костюмов и власти, — он Табиту одаривал вниманием вперемешку с поучительными наставлениями, трепал мягко по голове и протягивал какую-то мелочь для учёбы, отвлекаясь на разговор с братом.       А позже, закончив праздничный ужин и насилу быстро расцепив прощальные объятия, в комнате своей Табита долго разглядывала блокнот в кожаном переплёте, — такой больше подходил для деловых записей, чем для её списка мелких заданий, но через него можно было почувствовать себя причастной к другому миру, — особенно когда она ощущала пальцами хрусткую шершавость новой бумаги, плотной и желтоватой, и вдыхала тёплую пряность обложки, улавливать среди этих нот другую, древесно-горьковатую — одеколон того, кто держал записную книжку во внутреннем кармане своего пиджака, прежде чем вручить ей.       Порой Табите хотелось пробраться в этот угольно-сверкающий автомобиль с личным водителем, припаркованный на подъездной дорожке в их невзрачно-опрятном дворике, слишком тесном для подобного размаха, и незамеченной уехать с дядей куда-то далеко-далеко, голыми плечами чувствуя ночной туман и волнительное предвкушение открывающихся возможностей, — но вместо этого она раскладывала на кровати учебники по экономике и праву, основам корпоративных финансов и управлению инвестиционными рисками, вчитываясь перед сном в знания, которые могли бы стать её билетом в лучшую жизнь, — и это давало свои плоды: Табита зачислилась в лучшую школу города, даже там опережая одноклассников на целые семестры обучения, попутно выбирая подходящий колледж, — разумеется с уклоном в математику и менеджмент, — уже сейчас планируя попасть когда-нибудь на летнюю стажировку в компанию Теда Темплтона.       Табита держала его фотографию около кровати, — там она оставалась и сейчас, неизменная, чуть выцветшая, хранящая столько её секретов, что и задуматься стыдно, — это была вырезка из дорогого глянцевого журнала, который Табита купила на карманные деньги в тайне от родителей, а затем аккуратно наклеила тонкий и гладкий бумажный лоскуток на плотный картон так, чтобы изображение уверенно держалось в слишком большой рамке, — на нём дядя улыбался хитро и мягко, глядя прямо в камеру, позируя для какой-то эффектной чёрно-белой фотосессии.       Она никогда снимок не прятала и оставляла на стекле поцелуй на ночь всё детство, так что тревожные звоночки давали о себе знать изначально, в миг зарождения неправильности, — но кто бы ещё слышал их в этом доме.       Взрослея же — Табита сама начала писать и звонить дяде, находя и наглости забраться в телефон к отцу, заполучив все нужные контакты, и смелости, чтобы не струсить перед отправкой первого сообщения, и времени на то, чтобы выкраивать незаметную минутку после занятий и перед ужином, — родители вряд ли были бы слишком уж сильно против её укрепившихся взаимоотношений с ближайшим родственником, который, случись вдруг что нехорошее с их семьёй, был бы последней надеждой Табиты и Тины на полноценную жизнь, — но почему-то подобное общение казалось таинственным и запретным даже тогда.       Чаще всего диалоги их были короткими, не дольше нескольких минут и не длиннее пары предложений, — заурядные вопросы об учёбе, упоминания новостей из мира и мимолетные комментарии на тему семейных событий, которые пусть были и не слишком значительными, а всё же позволяли поддерживать связь, — но иногда, в редкие моменты, обычно вечерами зимними и тёмными, когда дядя освобождался от обязанностей генерального директора инвестиционного фонда и мог побыть просто человеком, тогда беседы их были другими, долгими и глубокими, наконец-то на темы, которые мало кто мог поддержать, — дью-дилидженс, квантитативные методы анализа, ликвидность облигаций развивающихся рынков и доходность с поправкой на риск, — Тед порой посмеивался в трубку лениво и низко, с неуловимым превосходством обсуждая дела своих коллег по бизнесу, а Табита словно воочию видела, как он развязывает узел галстука, чуть распахивая верх рубашки, и расслабленно отбрасывает крепкие плечи на спинку дивана, — и от воображаемой сцены этой её горло пересыхало тревожно, — тогда она начинала заикаться и лепетать несуразицу, и дядя мягко отправлял её спать, воспринимая подобное поведение проявлением усталости после трудного дня.       А Табита потом лежала в постели, холодная, словно камень в скованной льдом реке, отогревая свои несуразно-длинные руки и ноги после того, как полчаса пряталась на заднем дворе в мороз, чтобы разговор её телефонный не услышал никто, — и чувствовала, как в неё медленно, — подобно тому, как влага проникает в потрескавшуюся почву, — просачивается обжигающий жар, заставляя её задыхаться и метаться по кровати до серебристого зимнего рассвета.       И там, где любой другой ум, терзаясь редкими беседами и ещё более редкими встречами, мог бы отвлечься на что-то иное, близкое и значительное, её же наоборот — стремился к неизвестности и недосягаемости.       Табиту всегда тянуло к дяде — сотканному из элегантности и властности, сшитыми нитью успеха крепко, без пустот: Теодор Темплтон прокладывал себе путь в мире с неотвратимостью ледокола, добиваясь того, о чём остальные не осмелились даже мечтать; он был абсолютной противоположностью её отца, витающего в облаках и отпускающего жизнь в свободный полёт с безмятежностью воздушного змея, никогда не понимающему её тоски о том, чем она никогда не владела: успех, сила, амбиции, отражения которых она находила в дяде.       Быть на него похожей — вот цель, навязчивая идея, проклятие и надежда одновременно.       А в день поступления в желанный колледж, дядя привёз ей бархатцы — маленький букет с ладонь размером, состоящий, кажется, из одного только солнечного света: росчерки жёлтого, линии оранжевого, пятна красного, вкрапления белого, — словно тайное послание, написанное на языке цветов, — интерес, восхищение, преданность, глубокая привязанность, — Табита будет лгать, если скажет, что не сохранила их, в книжных страницах засушив.       И спустя пять лет, стоя на пороге его кабинета не как племянница, зашедшая в гости, а как протеже, наконец-то равная ему, — Табита и сама чувствовала себя бархатцем, бережно взращенном в лучах внимания и собственных стремлений, способным наконец-то расцвести в полную силу.       И в сложившейся ситуации — это лучший вариант из всех.