Часть целого

             Эти изменения, — осторожные, медленные, незаметно впивающиеся в привычный образ с лёгкостью швейных булавок, — невозможно отрицать: Вещь мрачен и задумчив, застывает порой окаменело, заново себя осознавая, напряжённо стараясь уловить собственное фантомное продолжение, — если с невыносимой силой болит и беспокоит отсечённая конечность несуществующим присутствием своим, то в обратную сторону это ощущается ещё хуже, ещё страшнее.       Вот трансформация, неуловимой тенью вплетённая в этот живой осколок целостного, — не даром ведь древние греческие статуи первыми теряли именно руки, — брешь в полотне реальности, через которую просачивается невозможное, недопустимое, — невысказанное имя, застрявшее в узкой мякоти горла острой костью.       Эти изменения видны только лишь когда утомлённый полумраком взгляд скользит по знакомым контурам ладони, — вот шрамы, шитые рубцы и нити, сухая кожа, пять пальцев, — но дальше, выше по запястью глаза не находят прежней однозначности, характерной пустоты, естественного обрыва ровного края, — словно там, где его никак не может быть, внезапно проступает силуэт, едва различимый, размытый, неотвратимо притягивающий, зовущий.       И Вещь становится связующим звеном между ней и тем, кто явился к ним из бездны, с пустотой в груди, с жаждой мести, не утоленной, но затихшей на миг, — Айзек Найт, отзвук его, отголосок, эхо теней, на стенах комнаты принимающих очертания того, кто никогда не был здесь, — и Уэнсдей не пытается даже отвести взгляд, потому что именно это извращённое любопытство, больное влечение она не может в себе перебороть.       И она смотрит, ощущая ответный тяжёлый взгляд сквозь мрак комнаты, различая линии пальто за спиной, карандашный росчерк волос на лбу, ещё более темный, чем всё остальное, — и не может, не хочет понимать, где заканчивается реальность увиденного, а где начинается проявление её дара, где Вещь, а где призрак Айзека, который сшит с ним грубыми нитями воедино, неразделимо, в две стороны одной монеты, — но всё дело в том, что Уэнсдей не видит этих швов, когда Найт скользит в её постель, — незваный, нежеланный, но неотвратимый, как ночь, — занимает своё место на подушке, как безобидно это делает Вещь вот уже столько лет подряд, — но здесь и сейчас это ощущается иначе, потому что матрас узкий её проседает как под весом тела от целого человека, которого не должно быть здесь, которого не должно быть больше нигде.       И тогда в неё словно вливается поток сознания, незнакомого, сильного, необузданного, и она тонет в нём, теряя себя, растворяясь в другой жизни, одновременно восхищаясь и ужасаясь масштабам этого вторжения, — дар её, на родной крови повязанный, никогда не проявлял себя таким образом, не был таким всепоглощающим, бесконтрольным, не распространялся на чужаков, — но разве можно назвать Вещь чужим? разве он ей не ближе, чем семья? разве не является он осколком Айзека Найта? — quod erat demonstrandum.       Уэнсдей чувствует его присутствие кожей, слышит его воспоминания — разноголосицу криков и шепота, запах дыма и крови, вкус могильной земли на языке, знакомый ей, как никому другому, — она видит смерть, танцующую в его зрачках, но не отворачивается, потому что это же Уэнсдей Аддамс, она идёт с ней рука об руку с самого рождения.       Найт рассказывает о своей боли, о том, как была сломана и прервана его недолгая жизнь, он рассказывает о мести, о той сладости, которую она приносит, и о том яде, который она оставляет после себя; а затем он рассказывает о ней — об Уэнсдей, и тогда она впитывает его ненависть, пылающую и отчаянную, неотвратимую, как пожар, но горькую от пепла, мокрую от слёз — из мира теней, словно в проклятие, только к ней одной он смог дотянуться.       И Уэнсдей ощущает его прикосновение: сначала — лёгкое касание грубой ткани рукава старого пальто, а затем, внезапно, как удар гильотины — живое тепло знакомых пальцев, и эти старые шрамы, и эта шероховатость нитей, — Вещь! — и Уэнсдей вздрагивает, вырываясь из капкана, выныривая на миг из тёмных вод омута личности Айзека Найта, проникающей в её собственное сознание с силой камнепада.       И тогда он отступает, становится мягче, легче, просто лежит рядом, прямой и натянутый, словно судовой канат, мерцающий болотным огоньком, вцепившийся в Вещь пиявкой, целостностью одной части, огромным магнитом в противовес стальной стружке, тревожа и его и себя, терзаясь и терзая, — и отделить их в этот миг кажется невозможным, как невозможно оторвать отражение от зеркала.       И тогда она чувствует жалость, — не то брезгливое её проявление, которое она так презирает, а другую её часть, побуждающую в ней то же, что беспокоилось об Энид, что заставляло броситься спасать брата ценой жизни, что не позволило опустить топор на голову Галпина, — так в Уэнсдей просыпается человечность, протягивающая её руку в ответ на мольбу.       Она пальцами касается Вещи, — привычный жест, — но не даёт себе отступить, скользит изучающе выше, по контуру запястья, сменившегося на мягкость кожи более юной, гладкой, временем нетронутой, — и под прикосновением её словно отступают тени, зыбкость силуэта становится чёткой, материальностью отпечатываясь всё ярче, — Айзек Найт, незавершённый, слабый, пришедший сюда отголоском, балансирующий на тонкой нити, которой он сшил себя с Вещью, вдруг вдыхает полной грудью, хватается за Уэнсдей в ответ уже не только мыслью, распахивает глаза и неверяще смотрит на неё снизу вверх.       И тогда никто из них больше не тонет, частью цепляясь за целое.