Портрет

      О, Камбрия! Пристанище беглецов.       В этих мрачных густых лесах затеряться легче легкого, просто растворившись в тумане — вечном спутнике местных гор и озер. Легко в Озерном крае и пропасть.       Перси брезгливо натянул нынче модную, но за время его скитаний изрядно помятую шляпу-хомбург. Впрочем, от все лившего и лившего дождя это молодого лорда Фэрфакса не спасло: его шерстяное пальто промокло до нитки. Как и фрак, и бархатный жилет, и сорочка с крахмальным воротником. Штаны липли к ногам, а в ботинках из тонкой кожи склизко хлюпало.       — Какая отвратительная погода! — разругался он, не сдержавшись.       О да. Камбрия была идеальным местом для преступников и изгоев. И отвратительным краем для жизни. Еще с год назад Персиваль Фэрфакс не ступил бы и шагу в начищенных до блеска туфлях на эту слякотную землю, опасаясь испортить шелковый шарф в такой вопиющей влажности. Нет, пожалуй, даже ради отвлечения от скуки Перси бы в Камбрию не поехал.       А теперь…       А что теперь? Даже его одежда скорее свидетельствовала не о былом положении Перси, но о его бездарном, в высшей степени глупом падении.       Его длинное шерстяное пальто, когда-то сшитое по последней моде, все извозилось в грязи и обтерлось по краям. Жилет из бордового бархата потускнел. Кожаные перчатки с дыркой на большом пальце потерлись.       Дураком был Перси. Высокий род ума ему не обеспечил.       Его спутник весело фыркнул:       — А мне свежо!       Ах, Том! Его простой закадычный друг, которому для счастья многого было не надо.       Его потрепанная рабочая куртка, казалось, и не знала лучших времен: латки на ней появились, еще когда Перси и Том только познакомились. Ботинки его были грубыми, с подбитыми гвоздями подошвами. За плечами Том нес узел с нехитрым скарбом: огнивом, последними ломтями хлеба и обрывками газет.       — Нужно найти укрытие, — заметил Перси.       — Терпение, молодой лорд, — задорно ответил Том. — До поместья, о котором люди болтали, уже должно быть рукой подать. А там, может, какую работу дадут, да место для ночлега выделят.       Может, до поместья и оставалось всего ничего, да только Перси не думал, что им стоило туда идти.       Люди болтали, что место это мрачное и забытое Господом и что там пристанище себе нашли призраки.       Перси не хотел туда идти. Он так Тому и сказал, но тот только гоготнул:       — Мы, молодой лорд, могли бы и осесть в этой деревушке. Попросить работу у конюха или по хозяйству помогать. Да только спать тебе, Перси, на соломе будет жестко, а укрываться холщовой тряпкой — холодно. Будет тебе, Перси! Какие призраки в век паровых машин?       Том был, без сомнения, прав. Да только откуда Тому, выросшему в рабочих трущобах Лондона в комнатке по размеру меньше кладовой в фамильном особняке Фэрфаксов, знать, какими жуткими бывали господские поместья? Да, спать там было мягко. А одеяло было теплым.       Но завывание собак на псарне в полную луну…       Или ветер, грохочущий ставнями. Или чьи-то шаги за дверьми в полночь.       В детстве они не давали Перси спать.       Но делать было нечего. Либо сарай в деревушке, либо попытать удачи в проклятом поместье — денег-то у них уже, считай, не было.       Когда поместье показалось среди лесной глуши, Перси в своем детском страхе только укрепился.       Дело шло к ночи, и дом с налетом деревенского шика сельской усадьбы, утонувший в плотном тумане, спускавшемся с холма, будто светился потусторонним синеватым оттенком. Дорога к нему вся поросла сорняком. Ржавую ограду пожирал мох. И дождь! Этот треклятый дождь, будь он неладен, чем они были ближе к поместью, тем становился сильнее, заливая глаза. Как будто.       Перси застыл.       Такая дрожь его пробрала при виде добротного фасада, каменного, выдававшего былое величие под слоем облупившейся штукатурки. Стекла в некоторых рамах были разбиты. На фронтоне — стертая семейная эмблема.       Этот дом был похож на Перси.       Забытый всеми, цеплявшийся за остатки лоска.       И он, казалось, смотрел на Перси из пустых окон-глазниц.       Или это кто-то смотрел на него в темноте окон.       — Том, надо возвращаться в деревню! — крикнул он вдогонку Тому, ушедшему далеко вперед. Замешательства Перси Том не заметил.       — Эгей, молодой лорд! — отозвался Том. — Мы ни парламента, ни жандармерии не побоялись, а ты отступаешь перед каким-то сельским домишкой? Да, жутковато. Но бьюсь об заклад: то пафосное загородное поместье Фэрфаксов в дожди тоже выглядит не так пафосно!       Том был прав. Конечно, он был прав.       Но с каждым шагом ноги Перси как будто все больше и больше наливались свинцом. Подошвы вязли в слякоти, словно не желая пускать хозяина дальше. Перси было холодно. Не так холодно, как бывает в трескучий мороз, с приятным покалыванием в лице и кончиках пальцев.       У него холодело нутро.       Том ударил в двери раз.       Большой кулак Тома громыхнул по дереву два.       Тук.       Тук.       Тук.       Маленькая башенка с шатровой крышей показалась Перси гигантом. Огромным, нависавшим, голодным гигантом.       Входная дверь скрипнула — Том, не дождавшись ответа, бесцеремонно вошел.       В холле пахло сырым деревом и чем-то еще. Перси подумал, что ладаном. Потом ему показалось, что эта едва уловимая нота похожа на запах крови. Мотнув головой, он решил, что все же пахло ладаном. Наверх вела широкая дубовая лестница с выщербленными перилами. В центре холла у стены догорал камин.       — Просим прощения, господа… — чуть крикнул Перси, перекрывая удушающе громкое тиканье часов.       Он глянул на большой, вырезанный из цельного гранита камин. Невиданная роскошь для такой глуши.       На камине стояли часы, показывавшие без четверти полночь.       Перси показалось, что они были странными.       Он пригляделся к изящным потускневшим стрелкам с вензельными наконечниками: к часовой и минутной. Часы были старинными, может, начала восемнадцатого века. Шел тысяча восемьсот сорок первый год, и в моде давно были часы с секундной стрелкой. А у этих секундной стрелки не было.       — Том, — не отрывая глаз от циферблата, пробормотал Перси, — надо уходить.       — Боже правый, Перси!       — Том, часы!       — И что с ними? — грубое, будто вытесанное топором из камня, лицо Тома было открытым, улыбавшимся в легкой дружеское насмешке над Перси. Нет, он не стыдил друга за мнительность. Но по-доброму подтрунивал над «изнеженностью» голубой крови.       — Стрелки стоят.       И показывали почти полночь, хотя за окном солнце едва село.       — И что? Сломались, видать, они ж старые!       — Том, они тикают!       — Что «тикают»?       — Ты что, не слышишь?       Том, запустив пятерню в вихры черных волос, отвел взгляд.       Он не слышал.       Том вздохнул:       — Приятель, мы устали. Я согласен: по такой погоде этот домик — просто жуть. Давай-ка найдем хозяев да попросимся на ночлег, нам обоим не мешает поспать и обговорить все на свежую голову. Старик еще этот…       Точно. Старик.       Перси был так увлечен неправильными часами, что исхитрился не заметить гигантский портрет над камином, прямо посредине.       — Господь правый, — брезгливо скривился он, — кто повесит на самом видном месте такой страх? Холл — это же лицо особняка.       Старик, изображенный по грудь, был по меньшей мере уродлив. Огромный нос крючком с горбинкой, а на его кончике — черная бородавка. По-старчески желтая кожа сморщилась и оплыла вниз, складками свисая со слишком худых щек. И глаза были мутными, словно затянутыми болотной тиной. Но одет старик был по вычурной версальской моде, словно только что с бала у «Короля-солнца»: вычурный напудренный парик, парчовый камзол с золотым шитьем и кружевное жабо. Перси, по праву носивший звание самого элегантного денди Лондона, право, считал моду тех лет высшей меры безвкусицей.       — В чужой монастырь… — весело протянул Том, резво поднимаясь по лестнице. Старой полуразвалившейся лестнице, которая не скрипела под ногами огромного, как плательный шкаф, закаленного в кузнице металлургического завода Тома.       Никого они так и не нашли.       В столовой стоял накрытый стол с недоеденной едой, в каминах теплились угли, а в спальнях были расстелены, будто вот-вот ко сну, кровати. Но никого не было.       Полы были начищены, по углам — ни паутинки, столовое серебро сверкало. Но ни прислуги, ни хозяев не было ни единого следа.       Том, когда Перси указывал ему на это, только грустно косился на друга. Едва Перси пытался ему показать — тарелки исчезали. В воздухе вдруг начинало пахнуть затхлой пылью. А кровати были заправлены выцветшими от времени покрывалами.       Но краем глаза Перси видел.       Краем глаза он видел ярко освещенные комнаты, едва догоревшие камины и посуду. А посмотрит прямо — и будто не было ничего.       Перси начал думать, что Том был прав: ему надо поспать. И, как выразился Том, коли хозяев нет, придется нагло воспользоваться их гостеприимством.       Но Перси не мог уснуть.       Он ворочался на толстой перине, коловшей спину так, словно он спал на мешке соломы. Вздрагивал, заслышав, как захлопывались от сквозняка двери комнат. Только все двери Том и Перси за собой закрывали. А сквозняка в поместье не было. В поместье, где на этажах были разбиты окна, не было сквозняка.       «Том считает тебя дураком» — роились в голове Перси мысли. — «Изнеженным повесой, по глупости нарвавшемся на неприятности».       Неправда это, неправда! Том ценил то, что сделал Перси, он знал, что Перси не был законченным кутилой.       «Он знает, что ты это сделал со скуки, знает, что на самом деле ты ни во что не верил, а просто хотел повеселиться. Показать себя. Когда ты не выкидывал что-то, бегая от уныния? Вы ведь и познакомились так. Ты просто смеха ради зашел в кабак в заводских трущобах!»       Том…       Том знает, что Перси был искренен. Он знает, как Перси ранила жестокость жизни простых людей, как Перси не мог ни есть, ни веселиться в джентельменских клубах, думая, как в это время Том и такие, как он, надрывали спинах на заводах, чтобы такие, как Перси — лучшие, цвет высшего общества, насмехались, набивая животы едой, которую простым людям не видать даже издалека.       Перси не просто так пошел на дело. Со скуки не пытаются подорвать Вестминстерский дворец. Со скуки не мешаются с делами парламента, намерившегося запретить профсоюзы.       Когда дело провалилось, Перси потерял все: положение, родовое имя, благосостояние. Том потерял и то малое, что у него было: хоть какое место в обществе. И бежали они вместе. Разве не это говорит о благодарности Тома?       Говорит, конечно, говорит.       Так, ворочаясь в муках бессонницы, убеждал себя Перси.       Но эти мысли… Их будто кто-то нашептывал. Закладывал прямо в голову, как бы Перси ни пытался избавиться от них.       — Хватит! — вскричал он, вскакивая с постели.       Ему нужно было пройтись. Нужно было еще раз осмотреть особняк, убедиться, что в нем никого не было, что тарелки на столах не стояли, а полки и камины покрылись пылью.       Что Перси, оторванный от вольготной жизни, не сходил с ума.       И часы не тикали.       Часы не тикали!       Но Перси слышал, как ходили эти остановившиеся стрелки. Этот звук — тик-так, тик-так — будто отражался в проклятых стенах.       Он спустился вниз, обратно в холл.       На Перси смотрел портрет мерзко улыбавшегося старика.       Вот только Перси точно помнил, что старик не улыбался, когда Том и Перси переступили порог. Он смотрел на них с высокомерием истинного аристократа, увидевшего на кончике ботинка грязь.       Перси подошел к портрету поближе. Ему ведь наверняка показалось? Это просто игра света или его измученного усталостью воображения?       Он подходил все ближе, и ближе. А мутные глаза старика вперивались в него все сильнее и сильнее. И улыбка будто становилась все шире.       Перси привстал на носочки, чтобы получше рассмотреть.       В его ушах вдруг заиграл оркестр, какой играет на королевских балах. Ему привиделись дамы в тяжелых пышных платьях, кружащихся в объятиях напудренных кавалеров. Это, видно, вычурная одежда старика навела Перси на такие мысли.       Вдруг ему в горло вцепилась рука. Пожелтевшие ногти впились шею.       Из картины высунулась голова в покрытом пылью парике, старик оскалил черные зубы. И смотрел, смотрел! Смотрел на него мутными зелеными глазами!       Его крик, звериный, раздался эхом по поместью. Он цеплялся за руку, всю в трупных пятнах. Но старик не отпускал добычу. Только хохотал, хохотал!       Примчался, грохоча по ступеням, Том.       И — О, Господь! — он увидел.       Том кинулся на помощь, схватившись огромными ладонями за костлявую руку, крича:       — Уносим ноги!       И, едва Том освободил его, Перси побежал.       Он вылетел во двор стрелой, задыхаясь от боли в горле, но не останавливаясь.       — Что это за чертовщина, Том?! — обернулся он. — Том?!       Но Тома не было.       Перси уже был за оградой, а Тома рядом не было.       Он обернулся на чудовищное поместье. В его целехоньких окнах горел свет, вокруг раздавалась музыка.       Том остался там. Вызволил Перси, но угодил в лапы монстра.       Перси нужно было вернуться. Нужно было вернуться и помочь Тому.       Он, падая на подкосившихся ногах прямо в грязь, взвыл в светящиеся светом окна:       — Том!