Драцена

Феликс никогда не был душой компании. Ну, так уж вышло. Школьные друзья разъехались кто куда: кто в Америку, кто в Японию, кто в Англию. Долго поддерживать общение не вышло — дети выросли, интересы их разошлись. Сначала недосказанности, потом редкие звонки, а там уже и сами не заметили, когда сказали последнее «увидимся». В университете было хуже. Таких, как Феликс, там не любили. Он не ходил на праздники, посвящения, вечеринки. Свободное время он посвящал сериалам и книжкам в телефоне. Пару хороших знакомых он, конечно, завёл, но и те после выпуска забыли контакты и имена. На работе проще. Люди взрослые, сформировавшиеся, без лишней драмы, понимают слово «нет». Но и там Феликс украдкой наблюдал за коллегами, периодически собирающимися вместе: в курилку спускаются, ходят на обед, пиво после работы по пятницам пьют. А Феликс в стороне сидит и наблюдает. Может, он и не душа компании, но всё-таки сердце требует общения и простого человеческого внимания, которым он был обделён. И в какой-то момент своей жизни он обнаружил себя двадцатисемилетним, сидящим в кабинете, окружённом цветами в горшках, которые являлись единственными, с кем он проводил время. Совершенно без друзей, близких товарищей и хоть сколько-нибудь добрых знакомых. На тумбе возле рабочего стола стояла величественная метровая монстера — она закрывала его лицо от каждого входящего в кабинет, раскидывая крупные листья практически по всему периметру его рабочего стола. По углам ютились пока ещё крошечные хлорофитумы. Они, пусть и реже всех остальных, высказывали недовольства по поводу нахождения в душном, тёмном и наполненном людьми кабинете, но обладали существенным минусом — эти маленькие зелёные негодяи с бешеной скоростью размножались. Только же вчера посадил новенького, а тот рядом с собой вырастил второго и заполнил плошку целиком. На стеллаже за его спиной стояли две драцены — абсолютно проклятые, уродливые растения. По мере роста они сбрасывали нижние листья, оставляя лишь полулысую верхушку, которая то и дело раз за разом пытается покинуть своё бренное тело. По какой причине, что сподвигло этот цветок на шаг самоубийства, — Феликс не знал. Бывало, что он приходил на работу после двух выходных, а одна из драцен — коричневая и почти полностью потерявшая длинные листья. Реанимировать, может, и удавалось, да только рецидивы случались с некоторой периодичностью. Неприятный, не очень красивый, но всё-таки несколько любимый цветок. Возле компьютера обустроился раскинувший листья в разные стороны антуриум. Потрясающе красивое, но жутко привередливое растение с розовыми цветками, похожими на каллы. Господи, упокой душу тех, кто позарился сдвинуть это капризное создание хоть на сантиметр. Цветок мгновенно ответит беспощадной попыткой суицида. Возле клавиатуры и по периметру всего стола расположилась малышня — крохотные суккуленты и кактусы в симпатичных горшках в форме различных животных. Феликс занимал должность уют-менеджера в своём офисе, поэтому ему по статусу было положено превратить своё рабочее место в непролазные джунгли. Ну и потому что наглые старшие сотрудники не были осведомлены о наличии личных границ и лезли к миленькому, маленькому Феликсу, чтобы взъерошить укладку и писклявым голосом попросить сделать что-то, что не входит в рамки его должностных обязанностей. Цветы несколько усложняли задачу подобраться близко к его рабочему столу, но некоторые, особенно дерзкие, пробирались в попытках затребовать выгоду. — Феликс! Я же на прошлой неделе просила починить кондиционер. Жара ужасная, а ты сидишь и не делаешь ничего! — женщина шестидесяти лет стояла, испепеляя взглядом всех, кто попадался на её пути. — Джина, я оставил технику заявку в тот же день, когда ты попросила. Техник в здании один, а работы у него много. Можешь обратиться к директору, чтобы он выделил дополнительную вакансию на должность. Я сделал всё, что в моих силах, — Феликс старался не отрываться от компьютера, чтобы не столкнуться взглядами с разъярённой Джиной. — Ты делаешь недостаточно! — Джина! Тебе же сказали, иди к директору. Как Феликс решит проблему нехватки рабочих мест? — Хёнджин — руководитель отдела маркетинга, сидящий через два стола от Феликса, прикрикнул своим высоким, но властным голосом. — Всё-то ты тунеядца этого защищаешь. Посмотрела бы я на тебя, если б вы тут от жары задыхались, — она повернулась к Хёнджину и вскинула бровь. — Выйди и не мешай людям работать, — он от неприязни покачал головой и закатил глаза, возвращаясь к работе. Хёнджин был приятным человеком. Он никогда не кричал на подчинённых, всегда старался найти подход к каждому отдельному человеку и искал неординарные решения сложных рабочих задач. Его мягкий голос и добрый нрав располагали к себе Феликса так, что Хёнджин в этом месте стал единственным, к кому он мог подойти за помощью или советом. Они не были близки и общались исключительно в рамках субординации, но Феликсу с Хёнджином было хорошо. Он не ждал подвоха, насмешек или неуместных просьб. Если Хёнджин однажды уволится — Феликс точно здесь не задержится. Не ради этих неблагодарных людей и этой мизерной зарплаты, которой едва хватает на закрытие базовых потребностей. Феликс был слегка малодушен, поэтому защита Хёнджина всегда ощущалась комфортным щитом, за пределы которого выходить не хотелось вообще. По ощущениям Хёнджин был единственным хорошим человеком, располагающим эмпатией, в этой проклятой, рабской богадельне. И, если быть совсем честным, Хёнджин был потрясающе, невероятно красив. По вечерам, когда закатное солнце заглядывало в кабинет, лучи падали на лицо Хёнджина в самом выгодном ракурсе: оранжевый блеск подчёркивал загорелую оливковую кожу, очерчивал острые ключицы и едва заметную горбинку на выдающемся носу. Феликс заглядывался. Иногда отодвигал несколько цветков, чтобы откровенно попялиться. На то, как Хёнджин длинными пальцами набирает на клавиатуре текст, как изредка улыбается, глядя в монитор, как сосредоточенно читает сообщения от коллег. Даже в рабочей обстановке он притягивал взгляд настолько, что невозможно было оторваться. Хрупкое сердце Феликса не могло размеренно биться, когда такой мужчина, как Хёнджин, приносил кофе для своих сотрудников, не обделяя и Феликса. Так ещё и знал откуда-то, что он любит латте без сахара! Всегда приносил самый большой размер стаканчика и ставил на стол, обворожительно улыбаясь. Это, может, и не было любовью с первого взгляда, как в кино, но Феликс определённо залипал. — Эй, Феликс! — прокричала через стол Юми, коллега из отдела продаж, прерывая поток мыслей. — А? — он наклонился, чтобы видеть её лицо, еле выглядывающее из зарослей, опоясывающих его стол. — Слушай, мы тут пиво хотели попить… — Феликс просиял. Неужели? Неужели его позовут с собой? — Ага, — рьяно закивал, стараясь спрятать воодушевлённую улыбку. — Ты последний уходишь, закрой кабинет, а? Пожалуйста, — она улыбнулась и протянула ему ключ. Он вздохнул, смотря на её ладонь, и положил ключ в карман, быстро отворачиваясь за монитор, чтобы скрыть обиду. Не впервой. Ничего. Придёт домой, включит слезливую дораму, попьёт сам с собой пиво. Один. Как и всегда. Он сидел за столом, скролля ленту онлайн-магазина офисной мебели и подпирая скучающее лицо рукой. Все ушли ещё час назад, а Феликс оставался сидеть, чтобы как можно сильнее оттянуть момент возвращения домой. Он точно знал, что — только-только перейдёт порог дома — он закопает сам себя в яму самобичевания, тоски и всепоглощающего одиночества. — Эй, — Феликса тряхнуло от страха так, что он откинулся назад и завалился на стеллаж, больно ударившись головой. В ушах всё ещё звенело, когда буквально в сантиметре от него на пол свалилась керамическая плошка со страдающей драценой. Посуда разбилась, а вся земля, подкормка и камешки дренажа оказались у Феликса на шее и лице. — Боже, блять! Чёрт, Феликс, прости, бога ради! Я не думал, что ты так испугаешься, — Хёнджин аккуратно взял Феликса одной рукой под локоть, а другой придерживал затылок, чтобы, видимо, он второй раз не приложился о стеллаж. — Не открывай глаза, ты весь в земле. Хёнджин провёл Феликса до раковины, поддерживая его за предплечья. Время позднее, на этаже остались только они. Феликс умылся и вытер лицо бумажными полотенцами, настолько жесткими, что предназначены они были только для того, чтобы сжечь их, а из праха смастерить благовония для изгнания бесов из стен этого проклятого богом офиса. Они молча вернулись в кабинет. Феликс сел без того уже грязными коленками на пол и принялся собирать осколки в мусорку. — Ты чего? Давай помогу, а то один ползаешь тут, — Хёнджин закатал рукава свитера и, повторяя движения Феликса, сел на колени, пачкая свои красивые брюки. — Да ты же испачкаешься! Не надо, я сам, — Феликс аккуратно отодвинул его руки и продолжил копаться в грязи самостоятельно. Хёнджин покачал головой, усмехнувшись, и продолжил собирать крупные осколки. — Надо пальму твою куда-нибудь посадить, а то помрёт. — Сам ты пальма! А это — драцена, — Феликс отчего-то нахмурился. — Ты чего злой такой? — Хёнджин снисходительно улыбнулся, сверкая глазами. — Прости. Ох, чёрт, прости. Я несобранный какой-то сегодня и неуклюжий. Веду себя как дурак. Всё из рук валится весь день, — Феликс выпрямился, опираясь ягодицами о пятки, и положил руки на испачканные светлые джинсы. Хёнджин, кажется, задумался о чём-то буквально на мгновение и показал указательным пальцем единицу — мол, подожди. Он за кратчайшее время добрался до своей тумбочки, вытащил оттуда две бутылки вина — одна была открыта и наполовину выпита — и поставил их перед Феликсом, улыбаясь. — Я помог девчонкам с десятого этажа, они мне притащили. Одно я открыл вчера, день был — страсть. Феликс коротко улыбнулся, пряча голову в плечах. — Пересадим твою… Как ты сказал? — Драцену. — Точно. Цветок, кое-как усаженный в землю и присыпанный песком для лучшего распределения воды при поливе, стоял на полу за горкой наспех собранного грунта, который никто не потрудился выбросить в ведро. Покрасневший от алкоголя Феликс заливисто смеялся, слушая очередную историю про подчинённых-покемонов, которые смешно бегают вокруг и напоминают несмышлёных детей, которые то и дело задают очевидные вопросы и глупо улыбаются, даже в третий раз не понимая сказанного. Разговоры текли так легко и правильно, будто они были давними друзьями. — Бывший муж здесь раньше работал, у него такие же придурки в подчинении сидели, но я не могу сказать, что до этого он сам не был придурком. Мы все с чего-то начинаем, и не стыдно задать глупый вопрос — стыдно наступать на те же грабли раз за разом. Феликс уже не смеялся. В какой-то момент он залпом осушил стаканчик и попытался проанализировать пьяной головой услышанные слова. Он то хмурил брови, то дёргал себя за воротник лёгкого свитера. Ему казалось, что весь воздух из помещения испарился. Неужели не послышалось? Муж? Феликс так редко встречал людей своей ориентации, ещё реже говорил с ними и всего пару раз за жизнь оставался один на один в замкнутом помещении. С чего бы судьбе быть настолько благосклонной в этот раз? Он был и рад, и напуган. Он даже не надеялся, что с таким, как Хёнджин, у него может быть хоть сколько-нибудь мизерный шанс. Лишь изредка он приходил к Феликсу во снах, целовал своими пухлыми губами, а как только будильник звенел на всю комнату, — развеивался, будто его и не было, вызывая лишь улыбку и желание полежать ещё пять минут. — Феликс? Тебе плохо? Давление? — Хёнджин взял первую попавшуюся папку и принялся махать ей в сторону Феликса, создавая прохладу. — Повтори? — тихо прошептал. — Давление, спрашиваю? — Нет, не это. Твой бывший… кто? Хёнджин вдруг остановился и остолбенел. Он широко раскрыл глаза и будто пытался прикинуть, отчего Феликс отреагировал… так. — Ох. Ты против, да? Я… Чёрт, не стоило. Я выпил, и мне стало с тобой комфортно, и почему-то перестал ощущать границы и… — Нет-нет, подожди! Я нет! То есть ты не так понял. То есть я не так сказал. Я просто… удивлён. Ты так легко о таком говоришь. Хёнджин тепло улыбнулся и по-собачьи наклонил голову вбок, практически касаясь плеча виском. — Верно. Обычно я не разбрасываюсь такими фактами о своей личной жизни, но почему-то подумалось, что ты примешь и поймешь. Просто… не знаю. Может, я и надумал себе, но пару раз я замечал… знаешь, взгляд. Твой взгляд, — Хёнджин, будто стесняясь, опустил глаза, но тут же осмелился снова посмотреть на Феликса. — И так на меня сотрудники не смотрят. А ты смотрел, — Хёнджин опустил голову и едва помотал ей в стороны, будто развевая наваждение. — Может, я надумал и ошибся. Прости, если тебя это задело, — он слегка отодвинулся дальше, создавая между ними больше пространства, и так и не поднял голову, когда вдруг Феликс грубо схватил его за руку, а потом так же резко ослабил хватку. Его ладонь, видимо, была слишком горячей, так что Хёнджин второй рукой коснулся его лба. — Ты горячий. — На этот раз это давление. Это вино и… я вообще-то волнуюсь, — Феликс закусил нижнюю губу и аккуратно посмотрел на Хёнджина, стараясь не задерживать взгляд надолго. И всё ещё не отпустил его руку. — Из-за меня? — он решился сжать руку Феликса, которая утонула в его собственной ладони, и провести по его совершенно очаровательным пальцам своим большим. — Ну… есть немного, да. В основном, конечно, от вина давление, но от тебя у меня тревожность повысилась, — Феликс пьяно хихикнул. — Ты прав, наверное. Я сам не уверен, если честно. Да и вообще — я никогда ни с кем об этом не говорил. — Он боялся говорить о себе. Тем более Хёнджину, с которым они были знакомы…сколько? Да всего ничего. Но с другой стороны Хёнджин не побоялся быть откровенным, не побоялся поделиться с Феликсом. — Родители меня бы точно не приняли, друзья надолго в моей жизни не задерживались, так что я боялся рассказывать что-то настолько откровенное. Мне не по себе всегда было, знаешь. Консервативные родители и всё такое. Я старался вообще ни в кого никогда не влюбляться, честно говоря. Стыдно всегда как-то было. Не сказать, что я чувствовал себя грязным или неправильным, но… странное чувство. И раз уж я напился, раз уж мы тут откровенничаем — до этого вечера мне ни с кем так комфортно не было. Ты как будто всё плохое отгоняешь. Не знаю, нравишься ли ты мне, чувства какие-то или, может, ты просто первый, кто оказался в каком-то смысле внимательным ко мне… Ты хороший. И это сбивает с толку. Мне трудно, в голове каша. — Феликс. Посмотри на меня. Ты чудесный. Ну, насколько я могу судить в рамках наших с тобой редких взаимодействий. Ты кажешься несколько отстранённым, поэтому я боялся к тебе подойти. Боялся разрушить твою стену и пошатнуть уверенность. — Его лицо на мгновение — лишь на мгновение — стало задумчивым, брови опустились, он закусил губу. Но он тут же расслабился, взгляд казался как-то по-детски искренним и наивным. Феликс подумал, что Хёнджин совершенно потрясающий. — Я думаю, ты мне нравишься, — во взгляде Хёнджина было всё существующее в мире тепло, и обращено оно было к Феликсу и только к Феликсу. — Я бы хотел чаще с тобой общаться вне работы. Ну, чтобы тебе было комфортнее со мной. Феликс широко раскрыл глаза и забыл, как дышать, но руку, держащую его собственную ладонь, не отпустил. Сердце забилось в сумасшедшем ритме, как у хомячка, крутящего колесо на триста километров в час. Хёнджин сделал… что? Признался в чувствах? Да и кому? Феликсу? Несколько минут он просто хлопал глазами и облизывал сухие губы, пытаясь привести себя в чувства, чтобы сказать что-то сложнее мышиного писка. Он был, кажется, счастлив, и не верил, что это всё происходит с ним. Такой красивый, участливый, заботливый и такой… Хёнджин признался ему. — Мне неловко, — первое, что пришло в голову. Глупо-глупо-глупо! — Ты такой красивый, хороший, добр ко мне и внимателен. Это приятно, я как будто в лотерею выиграл, — Феликс всё ещё не дышал и прервался, чтобы снова набрать в лёгкие воздух. Прерывистое дыхание выдавало его волнение, и Хёнджин, похоже, заметив это, стал поглаживать его руку большим пальцем и мягко улыбнулся. Его реакция вкупе с выпитым алкоголем помогла Феликсу не быть совсем уж жалким. — Но… у тебя аж целый муж был, а я даже в стабильных отношениях не был никогда. Мне двадцать семь, а я встречался с тремя людьми, которые не смогли продержаться со мной дольше трёх месяцев. Я ходячий красный флаг, Хёнджин. Ни отношений, ни друзей не нажил, с семьёй созваниваюсь только по праздникам, только чтобы испортить себе настроение. Я не самая подходящая партия для кого бы то ни было, — Феликс вытащил свою руку из его большой ладони и обхватил себя поперёк груди в защитном жесте. Хёнджин пододвинулся максимально близко — так, что они соприкасались коленками — и положил обе руки на его бёдра. Феликс закусил губу и постарался отогнать тревожные мысли. Вдруг это шутка? Розыгрыш? Это же… Феликс, просто Феликс, в нём нет ничего такого, что могло бы привлечь такого потрясающего Хёнджина, однако… — Не закрывайся от меня, пожалуйста. Я хочу тебя узнать. Ты не кажешься плохим, ты просто хороший человек, которому не повезло. Так бывает. Жизнь вообще несправедлива. Но ты мне всё ещё нравишься, и я хотел бы попробовать. И поцеловал. Да, без предупреждения, без разрешения. Просто коснулся своими губами его сухих от алкоголя пухлых губ. Хёнджину, наверное, показалось, что это был бы подходящий момент для поцелуя — и не прогадал. Феликс перестал зажиматься и опустил руки, накрывая пальцы Хёнджина, поглаживающие его собственные бёдра. Он ответил на поцелуй сразу же — без сомнений и промедлений. Поначалу удивился, но смог собраться, и в итоге его обволокло этим вездесущим чувством тепла и комфорта, исходящим от Хёнджина. Он расслабился и дал волю чувствам. Феликс взял его лицо в свои ладони и углубил поцелуй. Он был гораздо настойчивее, чего сам от себя не ожидал: сам распускал руки, трогал Хёнджина за скулы, за шею, волосы и плечи. Сам взял его руки и переложил с бёдер на талию и целовал так, как никого и никогда. — Поехали ко мне, — Феликс оторвался и, отдышавшись, не смог не предложить. Должны были быть сомнения, мысли «что? что я предложил?», но их не было. Была только странная пьяная уверенность, которая напала на него буквально только что и не отпускала. Было страшно только за то, что Хёнджин откажет. Пусть это глупо и спонтанно, так несвоевременно и совершенно на Феликса непохоже, но желание почувствовать любовь — да и чью?! — Хёнджина перевешивало любые страхи и сомнения. — Минуту назад казался чуть менее уверенным, — Хёнджин растянул свои красные, влажные губы в улыбке, превращающей его раскрасневшиеся от вина щёки в спелые яблоки, и бросил трепетный взгляд на Феликса. — Ты уверен? Не пожалеешь? — Пожалею, если не прикоснусь к тебе, — Феликс вновь поцеловал. Целовал-целовал-целовал, пока не приехало такси. Уже в коридоре у Феликса Хёнджин стянул обувь и широко раскрыл глаза от удивления. То была не квартира — джунгли. Вдоль стены стояли три стеллажа, доверху заполненные цветами, на которые падал свет из ультрафиолетовых ламп. На тумбе, на шкафу, под телевизором — зелень была повсюду. — Потрясающе. Хёнджин с восторженным взглядом ходил вдоль стеллажей и трогал пальцами зелёные листья. Кое-где были цветочки: красные, розовые и голубые. Феликс провёл его в спальню, держа за руку. На прикроватной тумбе, на компьютерном столе, на ящиках для одежды тоже стояли растения. Эта квартира буквально кричала об уюте. В такой обстановке он хотел впасть в спячку и проснуться через три месяца в объятиях красивого мужчины выспавшимся и довольным. Феликс хотел коснуться Хёнджина в такси, но в его руках стояла эта злосчастная, пересаженная наспех пальма, которую он решил забрать домой. Поэтому касался его Хёнджин: незаметно для водителя, но так нежно и вызывающе, что Феликсу приходилось прятать лицо за цветком. Пальцами он гладил бедро, на котором стояла тяжёлая плошка и которую Феликс не доверил никому, кроме себя. Иногда прикосновения становились невыносимыми, вульгарными и неуместными — Хёнджин прятал руку за цветком и невесомо поглаживал прикрытый несколькими слоями одежды низ живота Феликса и едва касался лобка. Но не ниже. Феликс сжимал зубы и хотел выть, хотел положить ногу на ногу, чтобы облегчить состояние. Но чёртова драцена! — А пальма с нами будет? Или мы её поставим куда-нибудь? — Хёнджин опёрся плечом о дверной косяк и сложил руки на груди, бесстыдно улыбаясь. Как же похабно! Феликс заворожённо смотрел на эту совершенно неприличную улыбку и не мог оторваться. Он не жалел ни в такси, наслаждаясь прикосновениями, не жалеет и теперь, когда понимает, что этот просящий взгляд предназначен для него, желает его. — Дра-це-на, — пробурчал Феликс, дергая плечами, чтобы отогнать мысли, поставил эту «дра-це-ну» на компьютерный стол и повёл Хёнджина в душ. Они касались и позволяли касаться, размазывали по телам сладкий гель для душа, пенили его на плечах и животах, боясь трогать лица, чтобы не иссушить кожу. Касались лиц только собственными, оставляя бесконечные поцелуи на скулах, ушах, щеках, на губах. Губы уже покалывало от поцелуев, отекли и раскраснелись, но важнее всего были губы напротив. Манящие, прекрасные, желанные. — Растянешь меня тут? А потом в спальню пойдём. Здесь удобнее, — и протянул Хёнджину взятую из ближайшей тумбочки смазку. — Но у меня давно не было никого, — он был уверен, что его взор был таким же заплывшим и замыленным от всепоглощающего желания, как у Хёнджина. Зрачок перекрывал радужку практически полностью, взгляд становился бешеным, первобытным. — Я буду нежным. Он продолжал целовать, как в последний раз, и поцелуи заглушали лёгкий дискомфорт сзади. Феликс не был новичком, он знал эти ощущения и ждал их, но с Хёнджином всё было совсем не так. Он чувствовал мягкость прикосновений и страх сделать больно. Эти губы, ох, эти великолепные губы — их хотелось буквально съесть, раствориться в них, но никогда, ни за что не прекращать поцелуй. Хёнджин был нежен, как и обещал. Не напирал — лишь гладил и аккуратно вводил. Не толкался и не спешил. Всё, чего касались его руки, его невозможно прекрасные пальцы, — превращалось в желе с блёстками. Феликс млел и таял от каждого прикосновения, даже когда испытывал лёгкое жжение, даже когда Хёнджин увлёкся и случайно задел его губу зубами. Каждое движение, каждое касание, каждый вздох и стон — всё хотелось запечатлеть в памяти, выжечь под веками и проигрывать, проигрывать, проигрывать. — Трёх достаточно? — Хёнджин томно прошептал это в самое ухо, прикусывая мочку зубами. Он сам стонал только от того, что Феликсу было приятно. Феликс больше не мог, он положил голову Хёнджину на плечо и просто чувствовал. Он принимал уже три длинных пальца, задевающих так много, что хотелось стонать во весь голос, кричать его имя, отдать ему все деньги и переписать квартиру. Раз за разом Хёнджин касался его так, что он разбивался на осколки и собирался в целого Феликса вновь, а потом снова разбивался — и так по кругу. От удовольствия закусил плечо Хёнджина, который в ответ ещё сильнее сжал его талию. — Да. Да, достаточно. Пойдём в спальню. Хёнджин обращался с ним, как с хрустальной вазой: обмотал халатом, не завязывая; взял на руки и понёс в спальню, где бережно положил на кровать и распахнул мягкие полы одежды. Он продолжил касаться всего Феликса — руками, губами, коленками. Феликс пытался взять инициативу, пытался хотя бы притянуть для поцелуя, но Хёнджин разнежил настолько, что он мог лишь рвано дышать, стонать и мягко касаться самой близкой к ладоням части Хёнджина. Он обхватил ногами торс и смог отвоевать свой поцелуй. Хёнджин был во всём мягок и нежен — когда касался его тела, когда целовал его губы, когда сжимал его бёдра, когда медленно входил, не прерывая поцелуя. Тогда Феликс испытал абсолютно все чувства этого мира. — Скажи, когда можно будет двигаться, — по сумасшедшему взгляду было видно — он едва держался, но комфорт Феликса перевешивал любое желание. Он действовал так, словно Феликс был фарфоровый, бархатный, был из самого дорогого стекла. Словно не хотелось ломать, заставлять плакать, придушивать, кусать и оставлять вульгарные засосы. Каждое его мягкое прикосновение, не оставляющее ни единого следа на чувствительной коже, говорило о том, что с Феликсом так нельзя. Можно только целовать его шёлковые коленки, гладить икры, целовать щёки и вплетать свои пальцы в его. И никогда не отпускать. — Давай, — Феликс всё это время держал зрительный контакт, не отрывая взгляда ни на секунду. Хёнджин был так прекрасен в своём желании — такой необузданный, лохматый, раскрасневшийся. Почерневшие глаза смотрели так же неотрывно, а распухшие и мокрые от поцелуев губы тянулись за поцелуями. Он входил бережно и аккуратно, будто боясь сломать, боясь сделать больно. Будто он здесь только и только для того, чтобы сделать Феликсу хорошо: не вбивался в это нежное тело, он чувственно двигался, даря уют и комфорт, показывая свои намерения и защищая от боли. Но Феликсу хотелось ещё больше. Больше чувств, больше Хёнджина, больше ласки и движений. — Сильнее, — Феликс не отдавал отчёта своим словам, он целиком и полностью превратился в оголённый нерв, чувствующий только счастье и нежность. И хотелось ещё и ещё, и ещё, чтобы всего больше и больше. В этот конкретный момент он был зависим от Хёнджина: от его тела, от его рук, от его члена. И Хёнджин подчинился, но всё ещё не разогнался настолько, чтобы догнать удовольствие прямо сейчас. Он входил быстрее, задерживался в Феликсе, обхватывал его икру свободной рукой. Двигался быстро, заставляя Феликса кричать и извиваться. А Феликс всё льнул и льнул — хотя ближе уже некуда было. — Поставь меня раком, — потом он даже не вспомнит, что говорил это. Удовольствие и сумасшедшее желание были сильнее и быстрее. И Хёнджин снова не смог отказать. Он подложил под живот Феликса подушку и снова вошёл. Сначала снова медленно, размеренно, оставляя себе возможность целовать в шею, но после разогнался и не смог больше остановиться. Он был быстрее, сильнее, выходил всего на мгновение и сразу же загонял член как можно глубже, как Феликс просил. А Феликс уже и забыл, о чём просил. Он сжимал в руках край матраса и кричал в подушку — только бы не останавливался, только бы продолжал, только бы ещё чуть-чуть. И Хёнджин подчинился и этой несказанной просьбе. Он продолжал и продолжал, а Феликсу было так хорошо, как, наверное, и никогда за двадцать семь лет не было. В какой-то момент он почувствовал, как Хёнджин коснулся его члена, и стал водить по нему рукой то в такт, то расходясь с толчками сзади. И стало так всего много, так хорошо и приятно, что Феликс разбился в последний раз. Он громко простонал, приглушая себя подушкой, и кончил Хёнджину в ладонь, когда почувствовал тепло внутри себя. И улыбнулся. Одновременно. Не было сил ни отдышаться, ни пойти в душ. Были силы только намочить бумажные полотенца в стакане с водой, наспех обтереться и так и уснуть — обнажёнными, уставшими, в обнимку. А в понедельник Хёнджин отвезёт Феликса на работу. И с работы. На заднем сидении будет вонючий, но бесконечно любимый Феликсом том ям с рисом. Во вторник Хёнджин отпросит Феликса с работы пораньше и отвезёт на свидание. Он расскажет про бывшего мужа, выслушает опасения Феликса и произнесёт успокаивающую речь. В среду он позовет Феликса в подсобку, доступ к которой есть только у него и у директора, который в офисе не появляется. Просто попить чай и пообедать бутербродами из ближайшего Макдоналдса. И в той же подсобке слижет с его губ ореховый соус и горячо поцелует. В четверг он принесёт Феликсу пальму. — Да господи! Драцена, Хёнджин! — прошипит Феликс, улыбаясь и пряча смущённое лицо за многочисленными растениями. В пятницу Хёнджин приведёт его к себе домой и покажет свой любимый фильм, который, как ему казалось, никто не смотрел, кроме него и режиссёра. Они поспорят, потому что Феликс этот фильм не поймёт, а Хёнджин запутается в хитросплетениях сюжета, после чего Хёнджин сгребёт Феликса в охапку и скажет, что без него никак не можется уже. — Ты в меня уже корни пустил. Как драцена твоя. А через пару месяцев Хёнджин намекнёт Феликсу, что цветы в его квартирку больше не поместятся. — У меня можно поставить ещё три стеллажа. Я уже и лампы для цветов заказал, и камни твои, и землю. Переезжай, а? Феликс разревётся и согласится, не больно ударяя Хёнджина в плечо за то, что: — Ты заставил меня позорно разрыдаться. И Феликс переедет, и цветы переедут. А потом Феликс уволится из этой проклятой, неблагодарной богадельни и откроет свой магазин домашних растений. И всё будет хорошо.