Ворожители

С улицы копчëно несло гарью. Фимка напрягся и принюхался. Похоже чадило, если баба Люба спозаранку поджигала котовью шерсть, вытравляя мышей. Ворожба пусть и не мудрëная, а действенная. Но тут... Неужели... Верить не хотелось, и стало страшно. Страшно, очень страшно, как в том меме. Раньше-то Фимка этих шуток не понимал, а теперь и сам не прочь картинки и видосики друзьям покидать, а в ответ получить смеющуюся рожицу. Жëлтое лицо с зубками и слëзками — пустяк пустяковый, казалось бы, ан нет — признак того, что Фимка после долгих мытарств своих отыскал. Опьяняющий дух от водительского кресла щекотал ноздри, сбивал с толку, путал и без того неровные мысли. Машину подбросило на кочке, Фимка вцепился в ремень безопасности и оглушительно чихнул. — Сорян, Фим. Электричество они, что ли, экономят, — проворчал Вик и тут же мягко прибавил: — Замëрз? На заднем сиденье плед, накройся. Он посмотрел на Фимку с тем непонятным выражением, от которого в животе становилось кувыркательно и смешно. Поостеречься бы, но вместо этого Фимка коллекционировал такие вот моменты-переглядки, откладывал и бережно хранил. В плохие дни, когда приходилось накачиваться противозельем, или он болел после затяжной трудной ночи, он доставал один из переглядков — обычно помогало. Вик улыбнулся, и Фимка понял, что так и продолжает таращиться, как тупой баран. Сказать я пытался Чудовищ нет на земле, Но тут же раздался Ужасный голос во мгле Фимка раздражëнно ударил по кнопке, радио замолкло. Вик покосился на него. — Я эту тоже не люблю. — "Мëртвый анархист" лучше. Фимка вспомнил, как весной они горланили под окнами общаги, а потом бегали от охранника. Для Фимки такое поведение не характерно. Полтора курса его можно было в пример ставить — идеальный студент. А потом как бесы из него полезли. С Виком он делался совсем дурной, как под хмелем, потому и прятался с самого начала этого учебного года — боялся окончательно распоясаться. Ну и из-за всякого ещё, что чувствовал и чего совсем в себе не понимал. Два месяца Фимке удавалось успешно хорониться. Но напрасно. Вик прищучил его в самый разгар праздника. Знал где поймать. Фимка ещё прошлой зимой поделился, как охота ему отметить с друзьями Хэллоуин. Гуляют обычно широко и с размахом — всем курсом. Предыдущие два года Фимка пропустил — уезжал в деревню от греха. Праздник хоть и чужой, не здешний, да мало ли как в нём откликнется. А Фимка только-только в студенчестве освоился, друзей обрёл, осмелел чутка. С потерями он за годы примирился, но сейчас потерять всё для него смерти подобно. Как подумаешь о таком, сразу хоть скули, хоть вой протяжно, запрокинув башку: авось услышит повелительница ночного неба, среброликая Дивия, сжалится, убережёт от беды. Честно говоря, Фимка в этих всех богов не особенно верит, так что помощи ждать и неоткуда. — Плед возьми, — напомнил Вик. — Мне не холодно, — рассеянно отозвался Фимка. С тревогой он наблюдал, как ветер стирал плотную завесу облаков, словно наглухо запотевшее стекло протирали изнутри смоченной в уксусном растворе тряпкой, как делала баба Люба, когда мыла в доме зеркала и окна. Куски тëмной синевы проглядывали в образовавшиеся бреши, кое-где, как хитрые лисичьи глаза, подмигивали звëзды. — Ты же весь трясёшься, — не поверил Вик. — Что у тебя... внизу? — он притворно закашлялся и резко запах чем-то, чего Фимка не распознал, понял только, что Вик отчего-то смутился. — Где? — Фимка расправил юбку и плотно сжал колени. Тёмный костюм в полоску, белую рубашку и парик с чёрными синтетическими косами Алиса приготовила для себя, но ради смеха уговорила Фимку примерить, и каааак завизжит. Ленка тоже завизжала и всë повторяла: ну вылитый, то есть, вылитая. Девчонки отправили Фимкину фотку в групповой чат, парни наставили пальцев вверх. В срочном порядке Алиса порезала оставшееся ещё со школьного выпускного платье и стала Трупом Невесты. Фимке же напудрили лицо, густо подвели веки чëрным, нарисовали пухлые губы. Столько шуму поднялось из-за его девчоночьего одеяния — Фимка поразился. Баба Люба однажды обрядила его в платье — боялась, сородичи в дремучий лес уволокут. Платье и платье — неудобно, но ничего особенного. Фимка целый месяц его носил и снял только, когда опасность миновала. В логове жить, жрать сырое мясо и подтираться лопухами после комфортного и тëплого баблюбиного дома ему не улыбалось. Но однокурсники, да и не только они, создали какой-то небывалый ажиотаж из-за Фимкиного внешнего вида. Вся их компания — Малефисента – Ленка, Труп Невесты – Алиска, Джек Воробей – Вован и Битлджюс – Денчик — смотрелись как взаправдашние, но Уэнсдей — Фимка произвëл настоящий фурор. Сначала его не узнавали, а когда узнавали — ржали, визжали и орали, как ненормальные. И чуть ли не каждый хотел с ним пофоткаться. Алиска, Ленка, Денчик и Вован грозились, что будут брать за сэлфи деньги и отгоняли чересчур доставучих индивидов. Фимкин телефон до сих пор разрывался от уведомлений о том, что кто-то отметил его на фото или видео. Эх, и зачем он только завёл соцсети... Зачем-зачем. Ясно — из-за Вика. Вернее, из-за его канала. Раньше там одни забавные зверики были. Звериков Фимка очень сильно любит. Но где в Москве живность? Только в зоопарке или в океанариумах. Поэтому с переездом Вику пришлось концепцию канала полностью поменять. Он разыгрывал людей на улицах, брал на слабо, но чаще снимал обзоры на всякие местечки, куда непременно нужно было карабкаться и пробираться, рискуя угодить в неприятности. А Фимка однажды возьми да ляпни: мне проникнуть на крышу административного здания универа как нефиг делать. Спустя некоторое время он незаметно для самого себя превратился в закадрового соучастника всех Виковых похождений. Помимо лазаний и прониканий туда, куда запрещено, они — иногда с друзьями, иногда без — устраивали трипы по клубам, лазили в панда-парке без страховки, пели в караоке, гоняли на картинге и даже прыгнули с парашютом. Происходящее Вик обязательно снимал на телефон, но монтировал и выкладывал, к Фимкиному счастью, далеко не всё. Иначе со стыда сгореть можно. Это вдвоём, с Виком, здорово бывало пересмотреть, вспомнить, кто и что из них начудил, и посмеяться от души. Вик обзывал Фимку идейным вдохновителем и предлагал записать в продюсеры, но тот отпирался — лишнее внимание ему даром не сдалось. В деревенской и поселковой школах — хватило. Фимка несмышлëнышем глупый был. Когда в первый класс поступил, радовался, как дурачок, не знал, на что подписывается. Но одноклассники и учителя из него быстро ту дурь выбили. Приняли Фимку в рамках программы адаптации перевëртышей и выгнать по закону не могли. Зато всë делали, чтобы он сам выгнался: обзывали нелюдем, макали башкой в толчок, швырялись камнями, уверяли, что Фимка — будущий маньяк, и в лучшем случае попадёт в психушку, в худшем — в тюрьму. Дома Фимка ревел и корил бабу Любу, что воспитала его не слугой по старинке, а человечьим внуком. "Несчастья бояться — счастья не видать", — говорила баба Люба, и Фимка ей верил. Он вытирал сопли, складывал учебники, а на следующий день упрямо отправлялся в школу — отстаивать своё право быть среди людей. До конца одиннадцатого класса Фимка кое-как продержался, а перед поступлением сам себе поклялся: не сдюжит в вузе — уйдёт в лес и перестанет дурью маяться. Он не какой-нибудь там Халк или Илья Муромец, ещё несколько лет буллинга — и он точно кого-нибудь загрызёт, чего многие от него и ждали. Но тут вдруг Фимке повезло. От волнения и с перепугу он в первый же день заплутал в поисках нужного корпуса и опоздал на торжественное посвящение в студенты. Он чуть было не расплакался от обиды, но у деканата учуял запах такого бесшабашного веселья, что грустить моментально расхотелось. Дверь уччасти распахнулась, навстречу ему выкатились два парня. От них так и разило преддверием новой жизни и свободой. "Ты из какой группы? — спросил один из парней и очень обрадовался, когда Фимка назвал номер. — Наш!" — сообщил он приятелю. "Студенческий получил?" — тот строго оглядел Фимку с головы до ног. "Нет, не успел. Заблудился", — пролепетал Фимка, оробев перед рослыми и симпатичными ребятами. Похожие парни из большого села побили его как-то палками, за то, что Фимка отказался рычать и показывать когти. Он внутренне съëжился, готовясь к худшему. "Я ж сказал!" — победоносно заявил первый парень. "Указатели нужны, — согласился второй. — Я — Вован, а это — Денчик". "Ефим", — выдавил Фимка. "Ты с нами?" — тут же уточнил Денчик. "Куда?" — Фимка осторожно пожал дружелюбно протянутые руки. "Куда-куда! Отмечать!" — Денчик заржал, как будто Фимка спросил несусветную чушь. "Отколись, Дэн, — осадил Вован. — Ты в общагу заселился, Ефим? Помощь с вещами нужна?" Фимка принюхался повнимательнее. Нет, на парней из большого села, эти двое даже близко похожи не были. На кого были? Позднее Фимка понял, на кого — на друзей. Тем же вечером над входом в главный корпус появилась огромная надпись "Welcome to hell", аккуратно выклеенная из кусков туалетной бумаги. А трое авторов этого художества крепко сдружились. Фимка недоумевал, как в городе всё оказалось просто: стоило выпить горького пива, а после нашкодить сообща. И его угрюмость и неулыбчивость помехой не стали. Через пару дней на семинаре к Фимке подсела Алиса. Она благоухала заботой и пирожками, почти как баба Люба, когда объявляла день выпечки. Её подруга Ленка пахла бунтарством. Она спорила с преподами, много говорила о правах женщин, а вместо отчества у неё было матчество. Один парень из параллельной группы питался камнями, их староста спасала планету от пластика. Были у них на потоке всякие: и нашпигованные железом, и изрисованные, и бритые, и с бородами по грудь, и мрачные, мрачнее даже самого Фимки. Так что он ещё и не самый чудной оказался. Про себя Фимка честно рассказал в конце первого курса. Собрал друзей и сознался: так мол и так, не совсем я — человек. "Ты что-то типа квадробера?" — уточнил Денчик, выслушав. "Или сектант, как Дети Леса?" — вставила Ленка. Вован заявил, что топит за многообразие, и что это его, Фимкино, личное дело. Одна Алиска вроде поняла его правильно, но это неточно. Фимка пустился было в подробные объяснения, но кто-то предложил заказать пиццу, другие заспорили, мол, лучше роллы, и к разговору так и не вернулись. Кто обучился дружить, будет той дружбой непобедим, говаривала баба Люба. Фимка обучился, и всё у него стало как в сказке. Но любой сказке приходит конец. Беда явилась в середине второго курса откуда не ждали — прямиком из австралийского заповедника. Мать Вика — ветеринар, отец — зоолог, сам Вик животных обожал не меньше Фимки. На видео в своём канале Вик обнимался с коалами, гладил утконоса и боксировал с кенгуру. Впервые они встретились неподалёку от универа, когда Фимка кормил котов. Те вечно у пирожковой за мусорными баками ошивались, пожрать искали. Фимка покупал колбасы или сосисок, смотря что в магазине по акции было — проявлял солидарность. Коты его сначала боялись, шипели, как на зверя другого вида, но потом стали узнавать, выбегали навстречу и накидывались на еду, как дикие львы. "Ты — герцог кошаков, — сказал внезапно появившийся рядом незнакомый парень. — Можно тебя сфоткать?" Фимка набычился и не разрешил, но парня это не смутило. Он сказал, что его зовут Вик и спросил, как дойти до универа. Пахло от него летом, синим небом и песком, а ещё усталостью после дальней дороги. Фимка вспомнил, как сам заблудился, предложил идти вместе, а чуть погодя уже знакомил Вика с друзьями. Новичок понравился многим, почти всем, Фимка учуял. Девчонки и некоторые пареньки начинали рядом с ним потеть и подтекать. И дело было не в тысячах подписчиков. Вик излучал добро, а добра в мире дефицит, потому на него все падки. Но только Фимка почему-то знал, что канал Вик завёл от тоски по дому, как сильно он скучает по родителям, которые вернутся только через год, и что до одурения любит своих племянников. — Где-где, — Вик рассмеялся нервным смехом, какой совсем был ему не свойствен. — Под юбкой. — Ноги, — Фимка подозрительно сощурился. — А ты что думал? — Ничего, — Вик громко сглотнул. — Классный костюм. Тебе идёт. От него повеяло волнением. Фимка насторожился. — Тебе тоже, — пробубнил он больше из вежливости. Вик с костюмом не заморачивался и пришёл на праздник в страшной резиновой маске Короля Ночи. Сейчас она валялась на заднем сиденье вместе с Фимкиным париком. Поздоровавшись, Вик сходу объявил, что заехал ненадолго. В загородном доме его знакомых по ночам творилась какая-то дичь — блуждающие огни в окнах, утробный смех — а каналу дозарезу нужен уникальный контент, и когда как не в Хэллоуин заснять всё это мракобесие. Фимка стоял в сторонке и теребил искусственную косу. Обман он учуял мгновенно и удивлялся, как другие не почуяли — врать Вик совсем не умел. "Поедешь со мной?" — неожиданно спросил Вик, а Фимкин глупый рот наперекор всякой логике ответил "да". "Да", "давай вместе", "я с тобой" — других ответов у Фимки для Вика не существовало. Это ли не колдовство? Самая настоящая ворожба, как она есть. Весной Фимка украл Виков волос и отвёз в деревню. Баба Люба покапала в миску воском, пошептала и успокоила: опасности нет, Вик — не охотник и не чародей. На Фимку она востро взглянула, но ничего больше и не сказала, и он почему-то не спросил. А надо было. — Я "Игру престолов" так и не досмотрел. Надоело, — сказал Вик. — А "Уэнсдэй" — прикольный. — Полсерии всего видел, когда девчонки смотрели, — сказал Фимка. — Потом и забыл про него. Они переглянулись и расхохотались. Ненадолго Фимку отпустило, и всё стало как прежде, а на душе легко, как весной, когда деревья зеленятся и распускаются цветы. Вик продолжил тему сериалов и посоветовал "Пингвина". Но Фимка его уже видел, и финалом остался не доволен — зло не должно побеждать. — Ну ничего, Бэтмен с ним потом расправится, — сказал он. — Это альтернативная вселенная, Так что, не факт, — возразил Вик. — Обязательно расправится! — настаивал Фимка. — Иначе в чём смысл? — Фимка, Фимка... Голос Вика потёк плавно, как сметана, от чего Фимка окончательно запутался. Он быстро-быстро заговорил что-то про Хэллоуин, лишь бы не молчать. — Не люблю всех этих кривляний, — Вик поморщился. — И наряжаться не люблю. — А мне понравилось, — Фимка пожал плечами. С друзьями ему всë нравилось, а юбку напялить, по сравнению с реальной трансформацией, ерунда. — Сегодня мне тоже понравилось. Вик побарабанил пальцами по рулю. Фимкина чуйка совсем видно притупилась, ведь то, что ему почудилось никак не могло быть правдой. Померещился ему голод, но не тот, который поешь — и проходит, а тот, что равен желанию. Баба Люба говорила, что ему, половозрелому самцу, пора бы подыскать себе пару, не из лесных, конечно, из людей. Фимка слушать такое не хотел, затыкал уши и громко пел: ля-ля-ля-ля-ля, пока баба Люба не переставала. Хотя очевидное отрицать было глупо, природа брала своё. Впервые он это почувствовал, когда отмечали окончание летней сессии. В конце ретро-вечеринки кто-то предложил сыграть в бутылочку. Фимка правил не знал, Вик тоже, но оказалось несложно. Если парню выпадало целоваться с парнем, отбивали пять или чмокались с ближайшей девчонкой. Но Вик и тут выделился. "Мне и с Фимкой не слабо поцеловаться", — сказал он. Фимка содрогнулся, сердце понеслось, как вспуганный кролик, но подумать он ничего не успел. В щель между плотно задёрнутыми шторами просочился бледный луч. Ночи стояли светлые, луна была тут как тут, и сколько ни прятался Фимка, его обставляла. Ледяной свет проследовал за Виком, Фимка в ужасе отшатнулся. Рано утром он, ни с кем не попрощавшись, уехал к бабе Любе в деревню и в привычную безопасность, а с сентября старательно Вика избегал. С чего он по доброй воле сел в машину и поехал в неизвестном направлении — объяснение напрашивалось само собой: околдован. Возможно, все блогеры — ворожители? Или баба Люба заморской магии не распознала? Как бы то ни было, Фимка хотел наконец разобраться. Дом был двухэтажным с черепицей и окнами в крыше, современный и по всем признакам чистый. Чертовщиной тут не пахло, но Фимка не этого и боялся. А кого? Себя или Вика? Он сам не знал. — Подождёшь в машине, я там... проверю... — попросил Вик, припарковавшись у забора. Опять врал. Фимка покладисто кивнул, но едва Вик скрылся за калиткой, выбрался наружу. Ещё чего! Ждать он не собирался. Нужно узнать, что Вик задумал и вывести его на чистую воду. Ох, угораздило же связаться с блогером. Из-за пушистого облака показался жёлтый сияющий край, за деревьями мелькнули тени. Может быть, братишки с сестрёнками, а может, кто-то чужой, страшный, злобный. Проверять Фимка не стал. В два прыжка он добежал от забора до крыльца и нажал на дверную ручку. В коридоре было темно, только в самом его конце брезжило оранжевым. Фимка скинул тяжёлые ботинки и прокрался на это тусклое неясное свечение. К своему изумлению Вика он в комнате не обнаружил. Повсюду стояли зажжëные свечи, в напольной вазе шуршала охапка физалисов и каких-то других сухоцветов-пушистиков, тихо играла музыка. Фимка завертелся волчком. Что за ритуал? Зачем Вик его сюда заманил? Куда сам делся? Велес всемогущий, помоги, мысленно попросил Фимка. Тот хоть и скотий бог, но и диким зверям покровитель. Помоги! Помоги! Хотя как поможет тот, в кого не веришь? Отвлёкшись, Фимка не заметил, как холодная световая полоса беспощадной рукой простёрлась к нему от окна. Кожу закололо, вывернутая наизнанку шерсть полезла наружу. Фимка отпрянул назад, но поздно. Позвоночник прострелило. Он выгнулся назад и издал душераздирающий вопль. Пиджак на нём затрещал, юбка разошлась и лопнула. Придëтся заказать Алиске новый костюм, обреченно подумал Фимка, корячась в судорогах обращения. Раздался звон. Фимка, уже не совсем он, но ещё и не до конца не он, обернулся. У ног Вика среди осколков растекалась красная лужа. Пока не кровь. Беги, Вик, беги. Фимка сложил лапы, задрал морду к потолку и горестно завыл. Вик не должен был увидеть его чудовищем. И друзья не должны. Никто не должен. Одно дело в теории знать, что живёшь бок о бок с перевёртышем и совсем другое — увидеть этот кошмар своими глазами. — Фим! Фимочка! Фимка опустил морду и выть перестал. Вместо того, чтобы сбежать, сверкая пятками, Вик шагнул к нему и протянул руку. Вот балбес! Не представлял он, какой подвергается опасности. В волчьем обличье себя не упомнишь. Происходило всё какими-то вспышками, а потом Фимка просыпался голышом, иногда грязный, иногда в крови и болел сильно, как бывает с похмелья. Он изобразил самый внушительный и смертоносный рык, на какой только был способен. Не подействовало — Вик не обмочился, не упал в обморок и не принялся молить о пощаде. Он коснулся густой шерсти и зашептал срывающимся шëпотом. — Фимочка, какой же ты красивый! Прости меня, прости... Я сюрприз хотел... — Сюрприз? Фимка сказал, и сам чуть от страха не обделался. Голос был глуше и толще, но всё же его, Фимкин, что странно: будучи зверем он терял дар людской речи и никогда не оставался так долго в ясном сознании. — Для тебя, Фим. Тебе! Вик почесал его за ухом и зарылся лицом в мех на Фимкиной груди, продолжая успокаивающе гладить и нашëптывать. От его ласки Фимку повело, он всхлипнул, уткнулся лбом Вику в висок, обнял и удивился: вместо лап стали руки и ноги, морда сплющилась в человечье лицо, шкура облысела в розовую кожу. Так быстро обратной трансформации с ним не происходило, и Фимка пару минут ошалело изучал своë видоизменившееся тело, прежде, чем до него дошло, что и Вик его изучает, а ещё что он, Фимка, абсолютный голый. Подумаешь, голый! Фимка счастливо рассмеялся и сделал то, что так давно хотелось ему сделать. Он поцеловал Вика, и тот немедленно ему ответил. Поцелуй постепенно углубился, стал требовательным и жадным, касания — настойчивыми. — Фим, — ладонь Вика замерла повыше его поясницы. — У тебя хвост. Фимка глянул через плечо. — Пропадёт. Хвост последним пропадает, — объяснил он. — Мне нравится, оставь. Вик подтолкнул его к кровати, и стало не до разговоров. Фимка заурчал, так ему хотелось прижаться, ощутить Вика, вобрать в себя, но невыносимая дурацкая одежда их разделяла. Застëжки не поддавались, Фимка сдирал ткань дико, по-звериному, а Вик медленно и любопытно исследовал его — губами, пальцами, глазами, зубами, языком. Оба они были голоднее голодного, как будто вообще никогда не ели. Фимка изнемогал, ныл, подставлялся и почти умирал. Не в силах терпеть он перекатил Вика на спину, забрался сверху, направил в себя и миллиметр за миллиметром на него опустился. Глаза Вика прикрылись, лицо задрожало, губы произносили: Фим, да, да, Фимочка, не останавливайся. Фимка рыкнул, не по-волчьи, но и не по-людски, и припустил вскачь. Эта гонка была для него новая, сладкая и жаркая. Никто Фимку не преследовал, и он не ловил добычу, не носился в полузабытьи, не разрывался между двумя своими сущностями. Зрачки Вика вспыхнули, и Фимка ускорился, а потом взлетел, врезался в Луну, и она отпружинила, как надувной мяч. А Фимка рухнул вниз, но не разбился — Вик его поймал. — Я в детстве волчьи ягоды ел, — сказал Вик, отдышавшись. — Зачем? За рекой гудел товарный поезд, но протяжный сигнал человечьему слуху был недоступен, а Фимка на него внимания не обращал. Сердце Вика билось у него под ухом, и лучше этого звука ничего в мире не было. — Волком хотел стать. Вик усмехнулся, Фимка тоже. — Мне баба Люба противозелье варит. Но оно мерзкое даже с сиропом. Хуже чем регидрон. После него несколько дней худо, и всё как в тумане. При одном воспоминании во рту стало противно. — Не пей его больше, Фим, — попросил Вик. — Мы что-нибудь придумаем. — Например? — Фимка заинтересовался, хоть и знал, что ничего поделать нельзя. Но не зря баба Люба говорит: желание помочь — та же помощь. — Гладить тебя буду, обнимать, — Вик помрачнел. — Прости, что обманул. — Я догадался, что ты врёшь, — сказал Фимка. — Про съёмку. — Почему тогда поехал? — Сам не знаю. А ты почему просто меня не позвал? — Боялся, что откажешься, — Вик зарылся носом в Фимкину взъерошенную макушку. — Ты же не как все. — Знаю, — Фимка очень тяжело вздохнул. Баба Люба с детства твердила, что он особенный, но свою особенность он в гробу видал. Сколько себя помнил, он мечтал быть самым что ни на есть обыкновенным. — Нет, не знаешь. Но узнаешь, обещаю. Вик прижал его к себе, и всё остальное стало неважно. Целовались тягуче, лениво, долго, пока оба опять не затвердели. Вик перевернул Фимку на живот, тот встал на четвереньки, задрал хвост трубой и захныкал от распирающего блаженства. Он-то, дурик, понять не мог, почему некоторые что люди, что волчки хуже кроликов. С каждым толчком Фимка поскуливал, а Вик рычал, будто и он — перевёртыш, и разница между ними стерлась, и стали они одинаковые. Больше, чем одинаковые — одно целое.

***

Фимка разлепил веки и не понял, где он. Светло-серый потолок был незнакомым, и белые стены, и опадающие за окном листья, и кровать не своя, чужая. А Фимка лежал на ней в чëм мать родила, хотя он и матери-то своей не знал — корзинку с ним, серым полуслепым комком, оставил неизвестно кто на по пороге дома деревенской ведьмы... Вик! Его рядом не было. Пропали обрывки одежды Короля Ночи и клочки от пиджака и юбки Уэнсдей, бутылочные осколки тоже испарились... Где-то хлопнула калитка. Как охотничий выстрел грянул, и серебряная пуля угодила в Фимкино сердце. В бреду и в угаре от трансформации чего только не привидится. Вот Фимка и напридумывал с три короба. В сказках, легендах и мифах всё бывает, но не в реальности. Вик, должно быть, охотник куда опаснее, чем те, которых баба Люба наставляла стеречься. Охотник за эксклюзивным контентом, вот он кто. Наверняка хитро припрятанная камера засняла, как Фимка делается волком. Оставалось надеяться, что продолжение Вик никуда не выложит. Фимка подтянул колени к груди и заплакал. Перво наперво нужно было избавиться от этих слёз, пролить их все без остатка, а после оценить масштаб катастрофы и решить, что делать... — Фим, ты чего?! Вик появился в дверном проёме и сразу бросился к нему, отставив на стол дребезжащий тарелками и чашками поднос. Он был в футболке, серых трениках и с мокрыми волосами. Пахло от него мылом, свежим кофе, жареным беконом и самим Фимкой. И ещё чем-то таким, от чего сразу стало ясно: ничего Вик не снимал и перепуган не на шутку Фимкиной истерикой. — Чей это дом? — Фимка сморгнул с ресниц влагу, не желая выставляться дурачком. — Моей сестры и её мужа, — тёплыми подушечками пальцев Вик вытер его щёки, отвёл чёлку со лба. — Ты мне совсем не доверяешь, да? — спросил он с отчëтливой обидой. — Доверяю. Но ты же на своём канале помешан... Фимка запнулся. С новым всегда так. Фимка едва дружить научился. Но друзья — это друзья, а Вик — друг и нет, загадочное и неведомое. Доверять сложно. Доверять — это вручить себя кому-то со всеми потрохами. Доверять — это много чего про себя порассказать придëтся. Не отсох бы язык... Фимка попробовал объяснить, но рассказ свернул куда-то не туда: к деревне, бабе Любе, рыскающим по лесам братишкам и сестрёнкам, к тому, как взрослые перевёртыши над ним потешались, а молодёжь — сочувствовала. Вик не перебивал, но когда Фимка упоминал свои злоключения, кулаки его сжимались, и весь он начинал источать гнев. — Лохматые сородичи со смеху лопнут, когда учуют, что я тебе под хвост дал, — Фимка фыркнул. — Хвоста нет уже, — заметил Вик. — С ума меня сведёшь, Фим! То юбка, то хвост, то плачешь... И при чём тут канал, если помешан я на тебе! Десять месяцев подряд ни о ком и ни о чём больше думать не могу. Как волшебство какое-то. Он терпко запах желанием, и Фимка тоже стал голодный-преголодный. — Оборотни не ворожат, — заспорил он. — Про всех не знаю, а ты можешь, — убеждëнно заявил Вик. — Хочешь докажу? Фимка кивнул. — Поцелуй меня. Фимка поцеловал и правда мигом превратился в ворожителя.