Голова лошади

В саду, под сенью уже оголённых ветвей, с грустью покачивающихся на лёгком ветру, собралось общество Розати, и церемония приёма нового члена походила не то на бестолковый маскарад, не то на обряд, лишённый всякой веры. Жозеф Фуше, преподаватель физики из ораторианцев, с бледным, почти прозрачным в сумерках лицом, стоял, держа в пальцах холодный бокал с тонкой ножкой. Его тонкие губы, всегда поджатые, словно в отвращении к миру, сейчас кривились в слабой, насмешливой улыбочке. Он механически выполнил всё, что полагалось: трижды вдохнул удушливый запах алой розы, приколол её к потёртому камзолу, залпом выпил розовое вино, от которого во рту осталось приторное, медвяное послевкусие. Последним испытанием был поцелуй. «…затем вы поцелуете от имени общества одного из самых любимых вам людей…» Любимых? Фуше медленно обвёл взглядом собравшихся: сытые, самодовольные лица провинциальных литераторов, чиновников, адвокатов. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул мимо них и остановился на худой, нескладной фигуре в углу. Максимилиан Робеспьер. Адвокат. Тот, кто вечно спорил о Добродетели с методичным упорством, чьи скулы резко выступали на жёлтоватой коже, а глаза горели неприятным, фанатичным огнём. Скучный? Невыносимо. Но единственный, с кем хоть сколько-нибудь занятно было ссориться. Фуше сделал несколько шагов. Сквозь шуршание листьев и приглушённый смех до него донеслось учащённое, слегка свистящее дыхание Робеспьера. Тот смотрел на него с немым вопросом, и в его взгляде, поверх недоумения, читалось привычное для него напряжение. Они стояли близко. Фуше уловил запах дешёвого мыла и слабый, но упрямый дух уксуса, которым Робеспьер, как знал Фуше, пытался укрощать мигрени. — От имени общества, — произнёс Фуше тихо, голосом без единой ноты тепла. Он наклонился. Его губы, сухие и холодные, на мгновение прикоснулись к щеке Робеспьера. Кожа под ними была горячей, почти лихорадочной. Это было быстро, формально, но в ту долю секунды, пока длилось прикосновение, Фуше с почти физиологической ясностью ощутил хрупкость этой костистой конструкции, этого сосуда, наполненного идеями и желчью. Он отстранился. Робеспьер отшатнулся, на его бледную щеку выступило алое пятно, будто от ожога. Он ничего не сказал. — Теперь вы настоящий Розати, Жозеф, — пробормотал кто-то из гостей. Фуше не слушал. Он чувствовал на губах привкус чего-то горького, что не смыть ни розовым вином, ни иронией. Он только что поцеловал человека, которого однажды, в решительный миг, предаст и беспощадно низвергнет. Но пока что в осеннем саду пахло только розами.

***

Годы спустя, когда Фуше уже достиг всего, чего можно было достигнуть, этот поцелуй являлся ему аллегорией, грубой и прямой, как лубочная картинка. Поцелуй Иуды. Только он, Фуше, был куда более искусным актёром, чем библейский предатель. Его поцелуй не был спонтанным жестом отчаяния или жадности. Он выбрал его не из ненависти тогда — её ещё не было, — а из скуки и своеобразного презрения. Он поцеловал самого несносного, самого принципиального из них, потому что в том уже угадывался будущий мученик, и Фуше, сам того до конца не осознавая, ставил на нём клеймо, метку на жертву. Когда Баррас говорил, что уничтожение Робеспьера стало для Фуше навязчивой идеей, он был прав, но понимал это слишком поверхностно. Неподкупный должен умереть. Не потому, что он угрожал Республике, Фуше мало верил в такие абстракции, а потому, что та горячая, живая щека под его пресными устами стала символом всего, что он предал и что предаст ещё. В ночь перед девятым термидора, когда в Конвенте уже зрело восстание, Фуше стоял у окна своей конспиративной квартиры. За пыльным стеклом вздыхал и шумел Париж, извечно склонный к лихорадке. Сквозь этот городской чад, сквозь запах керосина и тревоги, — как часто бывает в бессоннице, когда мысль, измученная политикой, вдруг срывается в прошлое, — он почувствовал, почти галлюцинаторно, тот удушливый аромат провинциальных роз, смешанный с запахом бедности, исходившим от Робеспьера. Перед мысленным взором Фуше вставал другой образ: он, полумонах, человек пронырливый, недоверчивый, суёт тщедушному адвокату монеты на дорожные расходы и новый костюм. Он держал ему стремя, помогал взойти на коня истории. И именно он, Фуше, должен был в решающий момент подрубить этому коню поджилки. Позже, уже при Наполеоне, на вопрос императора о смерти Робеспьера, Фуше вдруг сорвался в истерическую тираду. «Его жизнь угрожала мне! — кричал он, не замечая, как дрожат его руки. — Он должен был умереть!» Но в ту секунду он снова чувствовал на своих губах привкус той щеки — горячей, живой, обречённой. И когда герцог Отрантский ложился спать в своих бархатных покоях, ему иногда снилось, что он снова в том осеннем саду. Он подносит к лицу розу, но вместо цветочного аромата вдыхает запах крови и пороха. А когда наступает время поцелуя, он видит перед собой не провинциального адвоката, а окровавленную голову на плахе, и его губы касаются холодной, мёртвой кожи.