Двадцать пятый час

      Однажды, очень давно, ещё в другой своей жизни, Гэвин случайно подслушал на кухне ДПД Коннора.       Тот говорил тогда с Хэнком, а Рид зачем-то втиснулся в нишу у холодильника. Уперся лопатками в шершавый бетон, лицом — в гладкий алюминий и дыхание задержал. Идиот.       — Коннект — это глубже, чем секс, выше, чем любовь, — и помехи-помехи-помехи: в голосе Коннора, в голове Рида. — Как умереть, родиться чем-то бóльшим и снова умереть.       Гэвин вспоминает его слова, пока выскальзывает из одежды. Каждый раз. Каждый день.       Он обнажается и умирает.       Трансплантация мозга была недостижимой, неизведанной территорией. Новым великим деланием, новым лекарством от рака, новой задачей тысячелетия. Миражом и ребусом.       Обычно гибридные человеко-машины не выдерживали и суток. Плоть отторгала сталь, и мозг перегорал ещё до выхода из комы. Или гибернации.       (Общности терминов они тоже не достигли — сами не знали, сколько после операции оставалось в людях человеческого и появлялось искусственного, андроидского. Предпочитали отделываться политкорректным «стазис».)       Обычно Рид тела не жалел, принимал на себя все пули. Его, Гэвина, рубцованная плоть привыкла сталь сминать и изжёвывать.       — Детектив Рид. Ваша папка.       Перед ним — стылые прозрачные глаза. Пластиковое лицо. Механический каркас.       Перед ним, считай, он сам — такой же в точности, только более щербатый.       Рид кивает и смотрит — стекляшками в стекляшки. Берёт папку, откладывает в стол.       Она им не нужна.       Больше не живое тело Гэвина мигает диодом.       — Стрём какой, — однажды, очень давно, ещё в прошлой его жизни, говорила Гэвину Тина и тыкала пальцем: — Смотри.       И они смотрели. Останавливались иногда вот так на улице и пялились на переплетённые синтетические руки. Без скинов. Без границ.       Иногда Рид успевал заметить мельком синие тириумные вены и кривился.       (Вены оказались самым близким к людскому в его новом теле.)       Гэвина ни пули, ни заточки не брали, ни слова. Наверное, поэтому там, где умирали остальные, Рид…       Рид тоже должен был рано или поздно. Но даже смерть свою он и ту умудрился проебать.       Гэвин, когда смотрел телек, слушал Элайджу или смотрел и слушал Элайджу по телеку, праздно думал, что на месте гибридных лучше бы сразу сдох. Пусть бы его выломало, выкорёжило. Лучше дефективным. Лучше дохлым. Лучше овощем.       Как угодно было бы лучше, и хорошо, что бедолаги долго не жили. Двадцать четыре часа можно было и потерпеть, а после — сразу же откинуться.       А в Гэвина, наверное, стреляли слишком много, раз на двадцать пятый он — первый из всех до и единственный среди всех после — принял сталь и открыл глаза.       — Гэвин, — Ричард горел красным и модулировал низко. С блядскими помехами. — Вдохни и откалибруй его. Просто откалибруй оптический блок.       Гэвин не мог дышать — у него больше не было легких. И глаз не было. И ладоней, и ступней.       У Гэвина были оптический блок, вязкая соплистая жижа вместо крови и металлическая помпа в центре туловища.       — Отвали! — пластик вместо рук, динамики вместо связок. — Не трогай, блядь, меня никогда! Уёбище…       И помехи-помехи-помехи.       Иногда всё как отрезáло. Как минимум — пару секунд по утрам, пока мозг не успевал проснуться, а система тела прогрузиться, он мог и не помнить.       (Когда он вспоминал, тело перегревалось так, что каждый раз Рид боялся увидеть первое за все время системное предупреждение перед глазами. Узнать, что живого сознания в нём тоже больше нет — только операционная система.)       — Регулярный коннект мог бы помочь тебе, стабилизировать психику, но, — Камски отстраненно жал плечами, — это не то совсем то, что описывают андроиды. Всего лишь беспроводное подключение и выброс энергии. Способ передачи данных. Удобно. Практично. Ничего чудодейственного.       Ричард же казался Гэвину живее родного брата. Диод убрать — и Рид бы поверил в обратную трансплантацию. В то, что скин оброс экзоскелетом настоящей плоти.       Диод Ричарду убрать, посмотреть в задумчивые глаза, коснуться как раньше — и поверил бы, что и сам жив. Что под обшивкой у Рида все еще мясо, кровь, кожа.       Наверное, он поэтому Ричарду и показал в итоге. Выскользнул из одежды. На лоскуты распустил вылощенный, свободный от шрамов и ошибок скин.       Встал перед андроидом слепяще белый. Абсолютно чистый.       Гэвин не привык чувствовать вот так, ощущать мир из-под воды. Видеть в зеркале вместо лица почти плоскую искусственную рожу.       Его тела больше не было. Где он существовал во всей этой конструкции? Куда поместили инженеры Элайджи оставшийся от него рваный ошмёток?       Ричард — тоже белый и стерильно чистый — тянул к нему руку. Без имитации кожи как две капли воды похожую на его.       Раньше у Рида был только один близнец, а сколько теперь?       И душ среди них нет.       Ричард никогда не говорил о коннекте. Не предлагал, не пытался объяснить. Только однажды, очень давно, будто в другой жизни, сказал:       — У меня нет души, — снова стекляшками в стекляшки. Сталью к стали. — Но в коннекте мне понятно, на что это похоже. Что это такое.       А в Гэвине она осталась? Душа? Или взорвалась вместе с его сердцем? Перегорела с частью мозжечка? Была ампутирована с телом?       Рид не способен плакать. И чувствовать теперь может лишь вполовину. Если не втреть.       Он теперь просто сталь и пластик в синеватых венах, и больше он никогда не разревётся. Он изнутри и снаружи — весь чистый и пустой.       Когда Гэвин берет Ричарда за руку и ощущает коннект, для него тот похож на любовь и на сон.       Но больше всего — на слёзы.