Фонари не горят

Город никогда не спит. Он просто делает вид, что спит — за шторой неонового света и запахом мокрого асфальта. Кирилл Флинс не любил этот город, но всё же возвращался в него снова и снова, как наркоман, ищущий последнюю дозу. Здесь он начинал — и здесь должен был закончить. Дело, над которым он работал, пахло сырой кровью и страхом. Серия исчезновений, странные следы, отсутствие тел, но отчётливое ощущение, что кто-то наблюдает за ним каждую ночь. И в этом “кто-то” он узнавал знакомое дыхание. Рери. Имя, которое он не произносил вслух уже два года. Имя, что осталось в телефоне под номером без подписи, в памяти — запах кофе, утро, разбитое стекло, ссора. Раньше — напарник, потом — любовник, теперь — подозреваемый. Он нашёл его на крыше старого дома в промзоне. Тот сидел, свесив ноги вниз, курил. Из-под пальцев медленно поднимался дым, растворяясь в оранжевом свете уличных ламп. — Кирилл Чудомирович, — сказал он, не поворачивая головы. — Вы слишком пунктуальны для человека, который должен был прийти с ордером, а не с кофе в руках. Флинс сжал стакан, чтобы скрыть дрожь. — А ты слишком спокоен для того, кто снова оказался рядом с местом убийства. Рери повернулся. На секунду фонарь осветил его лицо — усталое, худое, глаза блестели, как стекло. — Думаешь, я вернулся закончить начатое? — Я думаю, — сказал Кирилл, — что ты никогда не уходил. Они стояли напротив друг друга, слишком близко, чтобы не чувствовать напряжение. Между ними было слишком много “потом”: недосказанность, вина, ночи, которые нельзя вернуть. — Тебе ведь всё ещё снятся они, — тихо произнёс Рери. — Те, кто пропал. И я. Флинс отвёл взгляд. — Не начинай. — А кто начал, Кирилл? Ты? Когда решил, что можешь жить без меня? Или когда подписал рапорт и назвал меня "неуравновешенным свидетелем"? Молчание висело, как лезвие. Кирилл подошёл ближе. Теперь фонарь отражался в глазах обоих — два огня, готовых сгореть. — Ты разрушил всё, — сказал он тихо. — И продолжаешь рушить. Рери усмехнулся. — Я разрушил? Нет. Я просто показал, что внутри нас давно пусто. Он протянул руку. На запястье тонкий след от старого пореза, почти исчезнувший. Кирилл непроизвольно посмотрел на него — и ощутил, как будто смотрит в зеркало. — Почему ты не сдал меня тогда? — спросил Рери. — У тебя была власть. Было право. Кирилл не ответил сразу. Слова застряли в горле. Потому что правды не существовало — была лишь зависимость, страшная и сладкая. — Потому что я не мог, — произнёс он наконец. — Потому что ты… — Потому что я — ты, — перебил Рери. — Просто другой полюс. Дождь пошёл внезапно, как в плохом фильме. Вода стекала по их лицам, смешиваясь с потом. Рери поднялся, стоял теперь рядом, и Кирилл почувствовал запах — тот же, что и раньше: сигареты, кожа, дождь. Всё, что нельзя забыть. — Если ты думаешь, что всё ещё можешь меня спасти, — сказал Рери, — поздно. — Я не собираюсь тебя спасать, — ответил Кирилл. — Я просто хочу понять. — Понять? — он усмехнулся. — Ты хочешь понять, почему я убиваю? Или почему ты до сих пор приходишь ко мне, когда темно? Кирилл резко отступил, но Рери схватил его за руку. Пальцы — холодные, крепкие, и в этом прикосновении было что-то до боли живое. — Не притворяйся святым, Кирилл. Ты приходишь сюда не ради правды. Ты приходишь ради того, чтобы я напомнил тебе, кто ты есть. Флинс вырвался, но не сразу. — Отпусти. — Нет. Голос стал ниже, почти шёпотом. Между ними остался сантиметр — расстояние, где начинается правда. — Посмотри на меня. Кирилл поднял взгляд. Рери улыбнулся — криво, устало. — В каждом расследовании ты ищешь меня. Даже там, где меня нет. Признайся. Молчание. Потом — тихое: — Признаю. И всё стихло. Город замер. Рери отпустил его руку и сделал шаг назад. — Вот и всё, — сказал он. — Я больше не нужен тебе. Он повернулся, собираясь уйти, но Кирилл шагнул вперёд, остановил его, схватив за ворот рубашки. — Ошибаешься, — сказал он. — Без тебя мне некого винить. На секунду их глаза встретились. И в этом взгляде было всё — ненависть, привязанность, усталость. То, что зовут любовью, когда не хотят признавать, что это зависимость. Позже, когда Кирилл вернулся в отдел, в папке с делом он обнаружил чистый лист бумаги. На нём — лишь одно слово: "Фонарь" И странное ощущение, будто кто-то поставил в его сердце метку. Как напоминание. Что враг действительно всегда оказывается рядом.