Стеклянная жизнь

11 апреля 2043 г.

Сегодня описан красным карандашом. Цветом злости. Нет, не злости. Цветом той колючки, что застряла у меня внутри, когда я плакал. Мама говорит, у меня слишком тонкая кожа, прямо как у Сабины, и всё на ней отпечатывается. Я не совсем это понимаю, но сегодня я это почувствовал. Всей кожей. Детский сад – это такой большой, шумный аквариум, где все плавают стайками. Есть стайка мальчиков – быстрые, резкие, с коленками в зеленке. Они носятся, как щуки, и кричат так громко, что в ушах звенит. А есть стайка девочек. Они – как маленькие разноцветные рыбки-неоны. Плавные, тихие. Они не кричат, а смеются, и звук у их смеха, как звон стеклянных бусинок. Я всё время смотрю на них. Мне нравится, как они играют. У них есть целый мир в коробке из-под обуви: маленькие куклы с шёлковыми волосами, крошечная посуда, лоскутки ткани нарядов. Они не дерутся за игрушки, а договариваются: «А давай твоя кукла будет принцессой, а моя – фрейлиной?» Я стою у их круга, как за стеклянной стеной аквариума, и наблюдаю. Мои руки сами по себе повторяют их движения – плавные, аккуратные. Сегодня Витя из стайки «щук» подбежал ко мне и толкнул плечом. Он пахнет потом и мандарином, который он съел на завтрак. – Ринат, чего ты с девчонками торчишь? Ты что, девчонка? – спросил он, и его голос был таким громким, что на нас посмотрели даже девочки. Я почувствовал, как колючка внутри воткнулась глубже. Я не знал, что ответить. Потому что, когда я смотрю на девочек, мне кажется, что у них внутри всё правильно. А у меня – нет. У меня всё неправильно и колется. – Я просто смотрю, – прошептал я. – Ты слюнтяй! – объявил Витя и побежал дальше, крича что-то про «слюнтяяяяяяяяяяя». Я хотел убежать и спрятаться. Но в этот момент ко мне подошла Лиза. Лиза – она не похожа на рыбку-неона. Она похожа на… на фею с голубыми волосами. Да, именно так. У неё волосы цвета летнего неба, а глаза – как два осколка льда, но добрые. Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и мягкими. – Не слушай его, – сказала она. – Он просто глупый. Иди к нам. Мы будем строить дом для кукол. И она повела меня за собой. И стеклянная стена исчезла. Я оказался внутри круга. Мне дали в руки маленький стул. «Держи, Ринат, ты же у нас самый аккуратный», – сказала другая девочка, Алина. Мы строили дом. Лиза резала ножницами из цветной бумаги коврики и занавески, а я расставлял мебель. Я старался дышать тише, двигаться плавнее, чтобы не спугнуть этот хрупкий, идеальный мир. Я боялся, что одно неловкое движение – и всё рассыплется, и меня снова вытолкнут за стеклянную стену. Потом было время тихого часа. Я лежал на своей кровати и смотрел в потолок. Я думал о слове «слюнтяй». Оно колючее, как ёж. А потом я подумал о слове «аккуратный», которое сказала Алина. Оно гладкое и тёплое, как камушек, который долго держали в руке. Я вспомнил, как вечером Сабина красила губы перед зеркалом. Она стоит, такая вся важная и красивая, в своём чёрном платье, а я сижу на краю её кровати и смотрю. Она ловит мой взгляд в зеркале и говорит: «Че́ уставился, малыш?» Но говорит не зло, а как-то… снисходительно. Я спросил её: «Саба, а почему ты всегда с девочками гуляешь?» Она повернулась ко мне, положила тюбик с помадой. «Потому что они всё понимают без слов. А пацаны…» Она закатила глаза. «Пацаны – они как обезьяны с гранатой. Шумные, непредсказуемые и всё ломают. У них в голове опилки». Может быть, и у меня в голове опилки? Но мне кажется, нет. Мне кажется, у меня в голове совсем другое. Что-то тихое, что боится громких звуков. Когда папа пришёл меня забирать, он спросил у воспитательницы: «Ну как там мой пацан?» Воспитательница улыбнулась: «Он у вас такой спокойный, деликатный. Больше с девочками играет». Папа нахмурился. Не сильно, но я заметил. В машине он сказал: «С мальчиками тоже надо общаться, Ринат. Настоящими мужчинами становятся в мужской компании». А я смотрел в окно на мелькающие фонари и думал о том, что значит – «настоящий мужчина». Если настоящий мужчина – это как Витя, который толкается и пахнет потом, то я не хочу им быть. Я хочу быть «аккуратным». Я хочу, чтобы мои движения были плавными, как у Лизы. Чтобы мои мысли были тихими, как шёпот девочек, играющих в куклы. Я пришёл домой, залез на стул к Сабине, которая делала уроки, и обнял её. Она ахнула: «Ты чего?» Но не оттолкнула. – Саба, а я могу быть как девочка? – спросил я шёпотом, уткнувшись носом в её чёрную кофту. Она пахла духами и сигаретным дымом (она думает, что мама не знает, что она курит). Сабина засмеялась. Не зло, а как-то по-доброму. «Ты и так у нас девочка, хрупкая, – пошутила она и потрепала меня по волосам. – Ладно, иди, не мешай, у меня реферат по истории». Я пошёл в свою комнату и сел на ковёр. Я не девочка. Я мальчик. Но внутри у меня что-то переворачивается, когда я слышу это слово. Как будто меня называют не моим именем. Как будто все смотрят на меня и видят кого-то другого. А настоящего меня – того, кто любит тишину, кукол и голубые волосы Лизы – никто не видит. Кроме самой Лизы. Сегодня я нарисовал себя. Я использовал только красный и синий карандаши. Получился мальчик с синими волосами и красным сердцем, внутри которого торчит колючка. Я спрячу этот рисунок под матрас. Это моя тайна. Тайна стеклянного мальчика, который хочет жить в мире бумажных кукол и не разбиться.