Испытание на двоих

      Странный, чересчур яркий свет слепит глаза. Муан прикрывает их рукой, пытаясь понять, где он и как оказался в этом месте.       Спустя несколько секунд зрение проясняется. Излишне насыщенные и неестественные краски окружающего пространства вполне прозрачно намекают мечнику, где он очутился, но обретённая ясность нисколько не помогает и не обнадёживает. Это поле, на котором старейшина пика Славы не слишком умел. Все его боевые навыки здесь лишь за малым не совсем бесполезны: сила и отточенность движений едва ли выручат в играх разума. Всё же, хоть после появления в размеренной жизни Муана яркого огонька и источника хаоса в лице Шена ему пришлось научиться больше размышлять, Падь Саллан всё равно остаётся местом подлым и обманчивым.       Кстати о Шене.       Мечник настороженно осматривается. Изо всех сил напрягает зрение и слух, но, как ни старается, проклятого старейшину рядом не находит. Это добавляет поводов к беспокойству. С трудом Муану удаётся вспомнить, что было перед его пробуждением здесь. Они с Шеном преследовали одну слишком уж бойкую фею, стащившую его заколку… Что ж, вполне закономерный исход. Но почему тогда проклятый старейшина не рядом? Может, испытание Пади в этом и заключается — им теперь нужно найти друг друга?       Задачка непростая. Связь их, как ни старайся, в этом месте не работает в полной мере: нет сияющей серебром нити, уходящей куда-то вдаль, помогающей обычно воссоединиться. Остаётся только надеяться на менее прямолинейную сторону связи душ, позволяющую делить чувства на двоих. Она-то осталась, в этом старейшина пика Славы не сомневается: щекочущий отголосок осторожного любопытства внутри совершенно точно принадлежит не ему, а воображение с готовностью рисует перед внутренним взором горящие интересом чёрные глаза.       Рассудив, что действие лучше бездействия, мечник отправляется в путь. Дорога у него одна — уходящая вглубь леса тропа. Конечно, можно попробовать и поступить наоборот: пересечь оставшееся за спиной поле, усеянное ярко-жёлтыми цветами… но, насколько хватает взгляда, на поле нет ничего и никого. Шена, увы, тоже. И, насколько Муан знает своего проклятого старейшину, именно тёмный и наверняка таящий в себе множество тайн и загадок лес привлечёт его внимание куда вернее скучного цветочного поля.       Об опасности для Шена можно не слишком тревожиться (во всяком случае, не в Пади): то «проклятие», из-за которого в хозяина пика Чёрного лотоса влюбляется каждый встречный, бережёт его от желающих причинить вред обитателей волшебного мира. Правда, это же и проблема — даже простая мысль о толпе «влюблённых», преследующих Шена по пятам, вызывает раздражение и желание объяснить каждой живой твари в этом месте, что сердце проклятого старейшины уже занято, давно и надёжно, и делиться им мечник не станет ни с кем.       С трудом подавив желание рвануть глубоко в лес, не особо заботясь о собственной безопасности, Муан обнажает меч и быстро шагает по тропе.       Довольно скоро на его пути встречается живое дерево. В первое мгновение старейшина пика Славы думает просто пройти мимо, но в итоге решает поступить в духе Шена — и спрашивает. Дерево честно и скрипуче отвечает, что других людей не видало, но знает, что где-то к югу недавно была вспышка мощной энергии. Даже уточняет, в какой стороне этот самый «юг». И Муан, оценив полезность подсказки, благодарит дерево, прежде чем двинуться по указанному направлению. А потом, продираясь сквозь густые кусты, боясь выпустить из виду едва различимую, полузаросшую тропку, невольно задумывается о том, как же странно повернулась всё-таки его жизнь.       Какой-то год назад ему, прославленному заклинателю, умелому и малость закостеневшему в суждениях, и в голову бы не пришло заговорить с нечистью или духом. А сейчас? Любезничает, благодарит! Да ещё и предвкушает короткий тёплый взгляд, которым его непременно одарит Шен, когда узнает о поступке своего мечника.       Долго ли, коротко ли… ситуация начинает откровенно раздражать. Почти так же сильно, как отсутствие проклятого старейшины рядом — тревожить. Время тянется слишком долго, никаких опасностей на пути не встречается, и всё меньше сомнений остаётся в сути испытания Пади. Вот только время в этом месте ощущается иначе, чем в реальности. И нет совсем никаких гарантий, что там, в этой реальности, никто не захотел воспользоваться беззащитностью их с Шеном тел. А если и захотел — сколько у них времени в запасе?       Успев уже забеспокоиться, Муан выбирается к небольшой заводи. Привлекает его прежде всего шум воды — и действительно, на другой стороне переливающегося оттенками алого озерца находится низкий водопад. Старейшина пика Славы невольно улыбается, отмечая красоту местности раньше оценки её защищённости. Мечник уверен, что, хотя Шен и видел уже несколько водопадов, в этом для него найдётся что-то по-особенному прекрасное. Будь то розоватые переливы потоков воды, срывающихся с невысокой скалы, или золотистые спины карпов, плавающих почти у самого берега… Муан старательно запоминает всё. Если они с Шеном и не встретятся здесь, он всё равно сможет поделиться с ним увиденным через поцелуй. Разве не замечательный исход?       — Муан, вот ты где! — вдруг слышит мечник с облегчением. Нашёлся.       Но облегчение сменяется настороженностью и недоумением, когда, обернувшись, он видит совсем не то, что ожидал. Он даже не срывается с места, чтобы схватить своего проклятого старейшину в охапку, пока не уверенный, как лучше поступить.       — Я начал волноваться, что не могу тебя нигде найти! — признаётся собеседник, быстро пересекая разделяющее их расстояние. Лишь подойдя достаточно близко, чтобы не приходилось перекрикивать размеренный шум водопада, он замечает взгляд Муана. — Что ты… почему ты так смотришь?       Стоя в паре шагов от него старейшина пика Славы уже достаточно чётко слышит разницу в голосе. И это не шум водопада искажает интонации.       — Ты… твой облик, — пытается объяснить мечник и взмахивает рукой, очерчивая фигуру Шена с головы до ног.       Прислушиваясь к ощущениям, он всё же с лёгким облегчением выдыхает: непонимание и растерянность на лице проклятого старейшины перекликаются с тем, что передаёт связь между ними.       Шен быстро понимает, в чём дело. Поднимает руки, с удивлением рассматривает их, словно чужие. А потом и ощупывает лицо — привлекательное, точно как помнит Муан — и замирает, случайно или специально прикрыв ладонью родинку в уголке губ, на которой так надолго задержался взгляд мечника.       — Как же… — Шен… или Ши Ён? шагает ещё ближе. В иной ситуации старейшина пика Славы непременно обнял бы его. Но сейчас он немного растерян и просто не успевает среагировать.       Закономерно этот пугливый зверёк принимает заминку на свой счёт. И когда уже Муан хочет подойти — оказывается поздно. Теперь медлит, а затем и вовсе отшатывается уже Ши Ён. И даже положение рук меняет так, чтобы спрятать в ладонях лицо.       — Это всё-таки важно для тебя, да? — сокрушённо спрашивает он, глядя на мечника сквозь щелочки между чуть растопыренными пальцами. — Ты говорил, что тебе неважно, как я выгляжу. Но вот Падь Саллан меняет мой облик — и оказывается, что не так уж и неважно, да? Такой я… недостаточно хорош.       В его тоне — боль уверенности. Словно бы Шен — Ши Ён — получил окончательное подтверждение тому, в чём и раньше был уверен, но предпочитал настырно и глупо цепляться за надежду. И терять её оказалось для него невыносимо.       Муану не менее больно, но уже от того, что он видит любимого человека таким. Раненым. И больно от сделанных им выводов. Потому что, хоть иногда старейшине пика Славы и приходилось что-то недоговаривать и утаивать, в этом вопросе он всегда был совершенно честен. Но его всегда подозревали в обмане.       Эта горечь тоже может затопить все остальные эмоции, но мечник не позволяет ей затмить свой разум. Он знает Шена. Знает, что недоверие его — живучий сорняк из прошлого, и его нужно выпалывать снова и снова, сколько бы раз он ни пробивался.       — Ты ошибаешься, — отрезает он и уже без единого сомнения хватает Ши Ёна, сразу обняв его, крепко, не позволяя вырваться. — Мне на самом деле плевать, как ты выглядишь. Я просто удивился, что в Пади Саллан ты выглядишь так же, как выглядел в своём мире. Только и всего.       — Точно? — Ши Ён в его руках напряжён, трепыхается, будто не до конца уверен, хочет ли освободиться или всё-таки нет. Муан сжимает его в объятиях ещё сильнее.       — Клянусь. В этом облике или любом другом — я люблю тебя. Всё то, что спрятано за внешней оболочкой.       Ответа не следует, но Ши Ён, наконец, расслабляется и сам несмело обнимает своего мечника, прячет лицо, уткнувшись ему в плечо.       Когда буря в душе старейшины пика Славы утихает, и он аккуратно поглаживает темные, непривычно короткие волосы человека в своих руках, тот вдруг отстраняется. И глаза его, одновременно такие похожие и непохожие на глаза Шена, горят странным огнём.       — Докажи! — требует он, вцепившись в Муана до боли. — Докажи, что любишь именно меня!       В его требовательном отчаянии есть что-то, что заставляет насторожиться. Шен обычно не требует доказательств. Он прячет уязвимость в уверенности, принимает на веру все обещания и никогда не оскорбляет открытым недоверием.       Но глядя на него, такого растерянного и хрупкого, мечник не может не сдаться.       — Каких доказательств ты хочешь? — осторожно спрашивает он, давя в душе секундное сомнение.       — Поцелуй меня. Такого. — Ши Ён горько усмехается, будто всё ещё не верит, что в своём первоначальном облике может быть привлекательным.       В этот раз Муан не может позволить себе заминки. Он старательно гонит прочь странные мысли, игнорирует противоречивые чувства. Ведь, стань он медлить после такой прямолинейной просьбы, Ши Ён уже точно ему ни за что не поверит.       Поцелуй ощущается как-то особенно горько. Мечнику мерещится привкус чужих слёз, когда пальцы, прежде до боли впившиеся в его плечи, расслабляются. Ши Ён обвивает его шею руками, сам целует — отчаянно. И неправильно.       Если в первую секунду старейшина пика Славы и допускал мысль, что этот поцелуй поможет ему пробудиться и вернуться в реальность, то теперь он ясно понимает, что так просто не отделается. Ощущение нелепости, неверности происходящего скручивает всё внутри с каждой секундой поспешного «доказательства чувств».       И действительно, за секунду до того, как он решается разорвать поцелуй, за спиной раздаётся уже более привычный голос.       — Я чувствовал, что так всё и закончится. — Муан резко разворачивается, не выпуская из объятий Ши Ёна.       На него смотрит Шен. Поджатые, почти дрожащие губы и взгляд выдают его чувства. Словно его предали. У мечника и теперь сердце ноет — слишком невыносимо видеть проклятого старейшину таким разбитым. Даже непонимание происходящего меркнет на фоне желания стереть из памяти это выражение любимого лица.       — Шен… — зовёт Муан, не зная, что сказать. В его руках всё ещё остаётся неожиданно молчаливый Ши Ён, и положение дел становится куда более сложным.       — Ты обещал не цепляться за мою прежнюю внешность, — холодно чеканит Шен, с каждым словом подступая всё ближе. Когда он останавливается в жалком метре от них, Ши Ён отодвигается и окидывает Шена ледяным взглядом. Но всё ещё молчит. — И что я вижу? Стоило только появиться самозванцу, и ты прилип к нему, как банный лист!       — Шен, я… — растерянность путает мысли, и Муан переводит взгляд с одного собеседника на другого. Он не знает, как оправдаться. И не знает, должен ли.       А ведь однажды он задумался, как всё повернулось бы, будь Шена — его Шена — два. Средоточие хаоса и источник всего, приносящего радость и счастье. Неугомонное существо, постоянно влипающее в неприятности, преследуемое приключениями и радостно встречающее их.       Ни к каким выводам мечник тогда не пришёл. Это была лишь шальная мысль, почти шутка.       Теперь же на него действительно взирают два Шена. И старейшина пика Славы просто не знает, как должен поступить. Как будет правильно?       — Серьёзно? — фыркает Ши Ён и дёргается от Муана в сторону, выпутываясь из его ослабевших рук. — Опять? Ты только что уверял, что любишь именно меня! Но стоит показаться этому подобию меня, только с более привычным и смазливым лицом, как ты тут же готов бежать к нему?       — И тебе хватает наглости продолжать слушать этого лжеца? — вторит тому Шен, а мечник окончательно путается. — Моё настоящее мнение тебе настолько неважно? Готов пойти за этим? Так нравится эта проклятая родинка?       — Уж помолчал бы, ты вообще чужое тело украл! — Ши Ён тут же переключается на соперника. Тот не остаётся в долгу. Одаривает испепеляющим взглядом и бросает колкое:       — Я хотя бы смог убедить его, что я другой человек. Шена он ненавидел, а меня полюбил.       — С чего ты взял, что тебя? Ты сам видел, что поцеловал он меня! — распалившийся Ши Ён, кажется, готов доказать свою правоту уже не словами, а кулаками.       Старейшина пика Славы уже и не знает, смеяться тут или плакать. Уровень абсурда начинает зашкаливать. Шен и Ши Ён, эти две стороны одной медали, обвиняют его в одном и том же. Просто невероятно.       И вместе с тем, оба своими спорами и выбранными словами наталкивают на одну, в кои-то веки здравую, мысль.       Их гнев был, вопреки всему, что эти двое уже наговорили, вызван именно любовью Муана к обоим обликам его Шена. И именно эта любовь, наконец, открывает ему глаза: самозванец — не один из этих двоих. Да настоящего проклятого старейшины среди них вообще нет. Доппельгангеры. Оба.       Стоит осознать это, как картина, наконец, проясняется. Видя сейчас их, Ши Ёна и Шена, мечник испытывает свои обычные эмоции. Ту же любовь, которая обычно согревает душу, когда он думает о своём драгоценном человеке.       Но в Пади ведь… всё иначе. Здесь Муан тоже любит Шена, но чувства его искажены тем самым «любовным проклятием». Та любовь отдаёт глупостью. Она поверхностна, с нотками одержимости (и отупения), она отключает способность думать, оставляя лишь стремление угождать и следовать хвостиком за своим проклятым старейшиной. Поклоняться ему, ловить каждый взгляд. Она всепоглощающа — и пуста. Но она не позволяет усомниться в истинности Шена.       И ни один из этих двоих не вызывает этих странных, но таких незабываемых чувств.       Осознав эту простую истину, Муан уже не сомневается — решительно отступает. Возможно, стоит избавиться от доппельгангеров самым простым и действенным способом, чтобы не дать им возможности обмануть снова. Но, хоть мечник и уверен теперь в своих выводах, он просто не может поднять руку на существо, выглядящее как как Шен. Не из страха ошибиться. Из привязанности.       — Ни один из вас не тот, кого я люблю, — объявляет старейшина пика Славы, ожидая, что вот теперь его испытание должно завершиться. Двойники тут же перестают спорить и недоверчиво смотрят на него.       — Так просто отказываешься от меня? — убитым голосом спрашивает «Ши Ён».       — Я не могу «отказаться» от самозванца.       — Свою неспособность понять очевидную вещь прикрываешь моей «лживостью»? — «Шен», напротив, сохраняет притворное спокойствие, только глаза щурит зло. И этот гнев окончательно рушит образ.       Чувствуя внутри облегчение, Муан убеждается в своих догадках — его Шен не здесь, но он, вероятно, может наблюдать за его выбором.       Но даже этого осознания мало, чтобы освободиться от влияния Пади. Испытание ещё не завершено. Это старейшина пика Славы понимает, когда замечает в глазах «Шена» нехороший огонёк. Внешность его начинает меняться. Теперь в облике доппельгангера угадываются черты обоих обликов проклятого старейшины. Образ его плывёт и туманится, самые узнаваемые и любимые детали накладываются друг на друга, образуя одновременно и что-то третье, и что-то очень знакомое. Но мечник не выражает и доли восторга или хотя бы лёгкого интереса. Эта попытка завлечь его новой ложью только убеждает Муана в собственной правоте. И лишь сильнее разжигает в его душе желание поскорее увидеть своего, настоящего Шена.       Но цель копий — обеих — в этот раз оказывается не так проста. Не просто сбить с толку… а вынудить пойти против себя самого. Потому что второй, выглядящий как «Ши Ён», тоже меняет свой облик. Спустя несколько мгновений на старейшину пика Славы смотрит уже его собственный двойник.       Иронично, что теперь Муан вполне справился бы с тем, чтобы уничтожить самозванца, но всё равно не может сделать это. Собственная внешность его не останавливает — всё-таки не впервой. Давным-давно, на испытании пика Духовного щита, мечник не сомневался ни секунды, прежде чем убить самозванца. Защитить Шена от его нападок тогда было куда важнее, хотя он тогда и понятия не имел о возможных последствиях.       Но сейчас старейшина пика Славы в точности знает, чем ему грозит нападение на принявшего его собственный облик доппельгангера. Любые нанесённые раны отразятся и на нём. Это знают даже младшие ученики, так на что эта тварь может рассчитывать?       Ответ приходит быстро.       Плывущая внешность «Шена» всё-таки приходит к равновесию, вновь выбрав облик проклятого старейшины, без искажений. Муан догадывается слишком поздно. Новый удар оказывается куда точнее.       Его двойник вдруг подлетает к лже-Шену и нападает. У настоящего мечника неволей ёкает сердце, когда лицо «проклятого старейшины» болезненно искажается. Удары кулаков выбивают из его груди дух, а потом самозваный Муан и вовсе хватает его за горло, вздёрнув над землёй. Лже-Шен не может даже вскрикнуть, лишь впивается пальцами в чужую руку, и ноги его нелепо дёргаются в воздухе.       И никакое знание, что этот проклятый старейшина не настоящий, не может успокоить Муана. Ему невыносимо видеть страдания на этом лице, и ещё невыносимее видеть себя самого, эти страдания приносящего. Потому что… слишком это близко к реальности. Потому что он и сам, в глупости своей, творил такое. Сам причинял своему, настоящему Шену вред, душил в ярости, не контролируя своих чувств. И сейчас ту его ошибку, позабытую, стёртую былой упёртой уверенностью в своей правоте, вот так запросто вытащили на свет. Заставили вспомнить, как поддавшись страху за собственную шкуру, он, прославленный своей справедливостью воин, сделал такое с человеком, который даже не понимал, в чём его вина. И теперь, видя отражение того своего поступка в этой искажённой реальности, он ясно осознаёт, насколько сильно был неправ. Насколько ужасно себя повёл тогда.       Так что Муан не думает, срываясь с места. Не обнажает меча, но бьёт свою копию рукоятью так, что оба доппельгангера падают. На счастье, двойник мечника отпустил двойника Шена, и ничто теперь не мешает старейшине пика Славы прижать противника к земле коленом, надавив на грудь до боли. Первый порыв продолжить бить он с трудом сдерживает. Не потому, что больно самому от нанесённого удара, и даже не потому, что сначала взгляд судорожно цепляется за распластавшегося в стороне «Шена», который болезненно морщится, но дышит и пытается подняться.       Потому, что сам понимает — это не решение.       Избиение этой твари, лишь копирующей его облик, не снимет с самого Муана прошлых грехов, не отменит его ошибок и уж точно не залечит оставленные раны. Всё это «испытание» подняло в душе давно, казалось, закрытую проблему. И он разрешит её, когда вернётся, с настоящим Шеном. Тот непременно будет отнекиваться, заверять, что давно всё забыл и простил — и не солжёт. Он слишком многое своему мечнику прощает. Но это не значит, что не нужно извиняться.       — Ты не причинишь ему вреда, — сурово объявляет старейшина пика Славы своей лживой копии, прижав его к земле уже за плечи, не позволяя вырваться или сбросить. Тот смотрит на него озлобленно, но молчит. — Как и я больше никогда не причиню вреда настоящему Шену. Да, я раньше ранил его и не раз. Не исключено, что и в будущем сделаю что-то не так, мне хватает понимания, что я не всегда действую правильно. Но Шен хорошо меня знает. И я верю, что он верит в меня достаточно, чтобы понимать мои мотивы. Так что вы можете сколько угодно разыгрывать глупые сценки, это не изменит моих чувств. Я сделаю всё, чтобы уберечь его от боли. И уж тем более никогда в своём уме я не причиню ему боль сам.       Ответа он уже не слышит.       Двойники рассеиваются лёгкой дымкой, чрезмерно яркие цвета меркнут, а берег вдруг… обращается водой.       В реальность Муан возвращается рывком. Первое, что он чувствует под почти заглушённую шумом водопада мысленную мольбу дышать,— мягкие губы на своих губах и врывающийся в рот воздух. Затем — подступающую к горлу воду. Наконец, на грудь давят сильные руки, и мечник всё-таки сгибается пополам, откашливая совершенно неприличное количество жидкости.       Вымокшая одежда неприятно липнет к телу, но к реальности привязывает вовсе не это ощущение. Горячие руки, заботливо придерживающие его в правильном положении — вот, что заставляет уцепиться за происходящее.       — Давай, давай, дыши… — панически бормочет любимый голос, когда Муан устало заваливается на спину. — Чёртова фея, нет бы просто сбежать, так нет, надо обязательно сделать гадость… Чтоб она провалилась в свою страну фейри!       Всё ещё слабо соображая, старейшина пика Славы сгребает Шена в стальные объятия. Тот легко поддаётся, только успевает напоследок убрать с лица мечника налипшие пряди волос, и выдыхает расслабленно. Простуда из-за мокрых одежд им не грозит, а пережитое требует хотя бы недолгой передышки.       — Прости меня, — просит Муан, как только чувствует, что голос снова ему подчиняется. Получается сипловато, но Шен слышит и даже понимает.       — За что? — недоумённо уточняет он.       Мечник сильнее стискивает его в объятиях и морщится почти болезненно. Конечно, столь запоздалые извинения нужно пояснить, даже если вспоминать не хочется.       — За то, как вёл себя тогда… у сестры в школе. Что душил тебя, нападал… выплёскивал злость и трусил рассказывать правду. Я был идиотом.       — Что ты такое увидел в Пади, что вспомнил о такой давней истории? Я давно уже не злюсь, не нужно…       — Нужно! — Муан, не ослабляя хватки, трясёт головой, отказываясь принимать прощение столь легко. — Прости меня! Я виноват. Ты не заслуживал такого отношения. Пусть я не знал тогда, кто ты и что ты вынуждено переживал, я поддался собственному гневу и поступал, совсем не думая. Я причинил тебе боль и, даже осознав, что натворил, не извинился толком. Я винил тебя в том, что случилось, боялся последствий, но теперь я бесконечно счастлив, что… так вышло. И из-за этого моя ярость тогда имеет ещё меньше смысла.       Шен знакомо вздыхает и аккуратно отстраняется. Муан позволяет ему, хотя всё внутри требует удержать проклятого старейшину на месте. Глупый и бессмысленный страх, что эта давняя история оттолкнёт любимого человека, сковывает конечности, и только волевое усилие удерживает в узде. Лишь разуму удаётся усмирить душу — Шен любит слишком сильно, чтобы так легко отказаться от своего мечника.       — Что ты там увидел? — вновь спрашивает проклятый старейшина, вглядываясь в лицо Муана, искажённое острым приступом вины. — Я думал, мы оба видели моих двойников.       — Ты… тоже это видел? — тот напряжённо замирает. Он ведь… первую часть испытания прошёл не самым лучшим образом. Поддался на провокацию и поцеловал самозванца.       Шен быстро догадывается, куда уводят мысли его мечника, а потому вновь вздыхает и чуть неуклюже обхватывает его лицо ладонями. Сам целует: мягко, почти невесомо, а следом смотрит прямо в глаза, строго и уверенно.       — Да, я не в восторге от этого. Но мы с тобой оба знаем, какие страхи мною движут. Я не могу винить тебя за отчаянную попытку доказать мне свою любовь. И Падь неспроста сначала показала тебе доппельгангера с моим старым обликом. Это сбило тебя с толку, и манипулировать тобой стало проще.       — Я должен был догадаться. Ведь знал, где оказался! — возражает старейшина пика Славы, всё ещё не готовый принять прощение так просто.       — Ну, ты ведь в итоге и догадался. Я знал, что догадаешься, ещё когда появился второй двойник. Когда я понял это, меня выбросило из Пади.       Горькая усмешка кривит губы Муана. Шен, выходит, и не видел разрешения той части испытания, но сейчас и мысли не допускает, что его мечник мог ошибиться ещё раз. Это логично, конечно — не пройдя испытание, нельзя выбраться из Пади, старейшина пика Славы просто не проснулся бы.       Но эта вера для человека вроде Шена значит невероятно много.       — Я действительно разоблачил их, и тогда Падь решила действовать иначе, — Муан слегка меняет их положение, чтобы Шену стало удобнее на нём лежать. Руки его подрагивают от сдерживаемого желания вновь стиснуть своего проклятого старейшину в объятиях и защитить от всего — даже самого себя. На счастье, тот улавливает желание мечника и уже сам обнимает его крепче. — Доппельгангеры приняли наши облики, и тот, что выглядел как я, напал на того, который выглядел как ты. Это было… больно даже просто видеть. Поддельный ты даже толком не мог сопротивляться.       — Почему ты не убил их сразу, как понял, что они — не я? — осторожно уточняет Шен, и Муан досадливо морщится. — Неужели только из-за их вида?       — А этого мало? Ты сам-то смог бы навредить доппельгангеру с моим обликом, даже зная, что это не настоящий я?       Проклятый старейшина задумчиво молчит. Лоб его чуть недовольно морщится, и мечнику не нужно никаких подтверждений больше. Они ведь оба такие. Как можно навредить существу, носящему облик любимого? Как можно поднять руку…       Глупо так. Ведь он-то поднимал. Оттого теперь чувствует такую вину, не может принять прощение так просто — ведь было. Было тогда, в школе Муан, и были вспышки желания сделать нечто такое, когда Шен выкидывал что-то, особенно тяжёлое для понимания. Когда эмоции застили глаза, и не хватало знаний разобраться в их сути.       Все эти мысли так давят, что старейшине пика Славы только и остаётся, что спрятаться от них в объятиях этого невероятного во всех отношениях человека. Любимого и раз за разом прощающего.       Вот и сейчас Шен не спорит, зная, что бесполезно. Но расслабляется в руках закалённого боями воина, ничуть не пугаясь их силы. Доверяя полностью.       — Эта фейри — та ещё дрянь, — тихонько объявляет проклятый старейшина через несколько минут, когда и Муан всё-таки позволяет себе немного расслабиться. — Не просто отправила нас в Падь, но и попыталась избавиться. Мелкая, а тебя до реки успела дотащить, представляешь? Даже в воду бросила. Ещё бы пару минут, и я не смог бы тебя вытащить.       Его недовольство такое чистое и искреннее, что мечник не может не улыбнуться.       — Здесь есть какое-то «но»? — уточняет он, не уверенный, что сможет согласиться с подобным. Даже при всех способностях Шена к убеждению. Но тот, к великому облегчению, только фыркает недовольно.       — Никаких «но». Если бы не сбежала, я бы ей… — он осекается, не придумав подходящее наказание. Убивать волшебных существ проклятый старейшина не любит, даже если те умудрились навредить ему. Применять обыкновенное насилие тоже не в его духе. — В общем, пусть радуется, что цела осталась!       Мечник смеётся вместе с ним, и напряжение внутри него потихоньку слабеет.       — Мы заколку так и не вернули… — вздыхает Муан, вспомнив, с чего вообще началась погоня. Кто же знал, что в мире найдётся достаточно смелая фейри, готовая не только сунуться на территорию заклинателей, но ещё и стащить что-то у них!       Шен на это заявление только улыбается заговорщицки. А потом… достаёт из кармана свою заколку. Бубенчики задорно звенят от резкого движения, а у Муана в душе тепло разливается. То ли от воссоединения со столь значимой вещью, то ли от улыбки проклятого старейшины.       — Она так пыжилась, таща тебя, что даже заколку выронила. Я по пути нашёл, пока тебя искал.       — Хорошо, что нашёл, — мечник улыбается тоже, намеренно не уточняя, о чём он говорит. Шен и без того понимает. И обещает:       — Всегда найду.