Живоглот

— Эй, Лилс, ты долго там еще? — в комнату, впохыхах, вваливается мисс Браун. — А то твоя шайка-лейка щас всю гостиную разнесет. — Это не моя шайка-лейка, — вскинула палец девушка, — а во-вторых, стучаться не учили? Эмили Браун плюхнулась ей на кровать. Будучи младшей сестрой Киллиана Брауна, крупного и груздного парня, всем девушкам рассказывающего, что его дочь будут звать Лавандой, она совершенно ничего и никого не боялась. — А чья ж еще? — Эмили кивнула в сторону двери. Из гостиной доносятся почти истошные вопли распевающие позорные частушки вперемешку с ее именем. Лили тяжело вздохнула и спрыгнула с кровати. — Если это еще раз повторится, — начала она, спеша к двери, — то я прокляну того, кто это затеял! Эмили рассмеялась ей вслед. Лили же уже спешила вниз по лестнице, то и дело сталкиваясь со спешащими в свои комнаты однокурсниками, на чьих лицах было раздраженное смирение. Заткнуть Блэка с Поттером не мог даже Люпин. То, что она увидела, побило все рекорды наглости этой сумасшедшей компании. Джеймс с Сириусом плясали на столах, спотыкаясь лбами друг о друга, размахивая руками и напевая какие-то идиотские частушки про их курс, слизеринцев и саму Лили. Столы дрожали, свечи горели криво, а книги и перья летали по комнате. Судя по Римусу, закрывающему лицо руками, у них был спор кто дольше простоит. — А ну хватит! — резко крикнула Лили, вскидывая палочку. — Вы вообще в своем уме?! Джеймс подпрыгнул на месте, наступив на ногу Сириусу, перепутав слова с мелодией: — Лили! Это… это всего лишь… — Это всего лишь что?! — Лили уже не сдерживалась. — Кто разрешал устраивать здесь цирк?! Сириус едва успел увернуться от летучемышинного сглаза. — Э-эй! Лилс, спокойно! — Спокойно? — Лили, сверкнув глазами, снова отправила в него заклятье. — Вы разве не понимаете, что это школа, а не театр?! Джеймс, которому прилетело в нос локтем Сириуса оступился и шмякнулся со стола на кресло. Блэк загоготал, после чего снова увернулся и, споткнувшись о ногу Джеймса, все еще лежавшую на столе, упал рядом. Гостиную наконец удалось привести в порядок спустя долгих пять минут: столы на своих местах, книги аккуратно расставлены, а дуо Поттер-Блэк, с опухшими ушами и слегка потрепанными волосами, выглядело не слишком впечатляюще. — Ну, чего вам надо? Как вы не понимаете, в следующем году будут СОВ-ы, а ТРИТОН вы вообще не сдадите такими темпами! Джеймс, краснея до корней волос, попытался оправдаться: — Л-ли… я… прости, Лили! Мы не хотели! Сириус лишь закатил глаза и протянул, полушепотом, но так, что все слышали: — Мягкотелый Поттер… влюбленный идиот. Лили сдержанно посмотрела на Джеймса, игнорируя подколку Сириуса, но опустила палочку: — Ладно, в этот раз сойдет… Но больше такое видеть не хочу. Джеймс быстро кивнул, все еще краснея, а Сириус, пока друг не дал еще парочку опрометчивых обещаний, выполнять которые придется и ему, подхватил Лили за локоток, направляясь к выходу из гостиной. — Ну что, Лилс, раз уж ты спустилась и всех успокоила… пойдем прогуляемся по замку? У нас есть кое-что показать. — Прогуляться? — переспросила Лили, подозрительно прищурившись. Блэк, используя всю свою родовую харизму и обаяние, белозубо ей улыбнулся. Джеймс, этот маневр увидев, закатил глаза. — Да-да, — улыбнулся Ремус, наконец отлепившись от стены и перестав изображать статую, присоединился. — Ты же не хочешь сидеть тут и... скучать. Лили закатила глаза. Вот чего она точно не делала готовясь к утренним Зельям. — А где Питер? — У него отработка у МакКошки, — отмахнулся Джеймс. — Попался с навозной бомбой, — невзначай добавил Сириус. — А вы где были? — прекрасно зная о неразлучности этой компании, спросила она. — Неважно где мы были, — заговорщески ответил ей Блэк. А Поттер, продолжил, будто бы у них была одна мозга на двоих: — Важно, где нас не было. — Балбесы, — беззлобно закатила глаза Лили.

***

— Пс, Лили, — Джеймс аккуратно помахал ей рукой. — Ну, Эванс, прости пожауйста. Она, сделав вид, что не слышит, прошла мимо Поттера выглядывающего из-за гобелена. Парень, воровато оглянувшись, чтобы никого не было, выскочил и побежал за ней. — Ну хочешь, я больше и пальцем не трону твоего драгоценного Ню-... — Он не мой драгоценный! — взвилась она, тыкнув Джеймсу пальцем в грудь и заставив отступить. — И не смей называть его Нюниусом. Чего надо, Поттер? — Ты просто не слышала, — буркнул, задетый ее реакцией, Джеймс. — Как он о магглорожденных отзывается... — Сколько раз говорить, это Эйвери с Крэббом, он просто попал в дурную крмпанию, — она с трудом сдержала "как Римус с вами". — В конце концов, не обязательно было позорить его на всю школу! Вот зачем вы вылили ему на голову рыбий жир? — А чего он голову не моет, — отступил назад Поттер. — Помогли... Звонкая пощечина разлетелась по пустому коридору. — А чего ты ерунду несешь, — тихо прошипела в ответ на его недоумение. — Вот, помогла! И, собираясь поскорее отвязаться от надоедливого Поттера, ускорила шаг. Но Джеймс схватил ее за руку и, виновато приседая рядом, приложил ее ладонь к своей щеке. Этот жест, от вечно наглого и дерзкого Поттера, удивил. — Не обещаю, что больше так не буду, — он посмотрел ей в глаза. — Но обещаю больше не делать этого при тебе. Я... хотел бы искупить свою вину перед тобой. Это было не то, чего она хотела бы. Будь ее воля она бы подружила Сева с Римом, а... ну вот почему он не поступил на Гриффиндор! Надо было все так усложнять! Но... Джеймс до этого никогда не извинялся... так искренно. — Как? Обрадованный Джеймс подскочил, потянул ее за руку за гобелен, за которым оказался туннель. — Ничего не бойся, — увлекая ее за собой в кромешную тьму, даже не зажигая Люмос, прошептал он ей. — Я с тобой. Ход оказался куда длиннее, чем Лили ожидала. Сырой камень скользил под ногами, узкий проход то сужался, заставляя их идти бок о бок, то снова расширялся, пропуская еле заметные струйки воздуха. Она все время пригибалась, чтобы не зацепить на волосы паутину, а капли воды разбивались о пол, разбивая звуки их общего дыхания. — Поттер… — начала она, сильнее сжимая его ладонь. — Если ты ведешь меня в подземелья, чтобы извиниться за рыбий жир — то это очень странный способ. — Потерпи, Лилс, — отозвался он, не оборачиваясь, но по голосу слышалось — улыбается. — Мы почти пришли. — "Почти" — это ты сейчас сказал, или двадцать шагов назад? — Сейчас почти почти. — Мерлин… Сириус, неизвестно когда присоединившийся к ним, и идущий сразу позади нее, хихикнул: — Еще минут пять — и она начнет метать искры из глаз. — Еще минут пять — и я... — прошипела Лили, но внутренне признавалась себе: любопытство все же перевешивало раздражение. А пальцы Джеймса нежно чертили круги по ее ладони. Маленькая тайна от Сириуса. Туннель вывел их наружу неожиданно. Каменная стена, казавшаяся глухой, отворилась почти бесшумно, и Лили пришлось прикрыть глаза — лунный свет ударил прямо в лицо. Они стояли на краю старой вырубки, где Хогвартс почти незаметно переходил в опушку Запретного леса. Туман ложился на траву молочной дымкой, звезды казались ближе, чем когда-либо, а над верхушками деревьев кружили светлячки. Все вокруг было так тихо и мирно, что даже ее злость… растаяла. — И ради этого весь спектакль? — тихо спросила она, не отрывая глаз от ночного неба. — Ради этого… и не только, — ответил Джеймс. Он шагнул вперед и, повернувшись к ней лицом, сделал глубокий вдох. — Смотри. Он закрыл глаза. Мгновение ничего не происходило — только ветер колыхал края его мантии. Потом — движение, странное, текучее: как будто его очертания стали расплываться, руки вытянулись, спина выгнулась, и через секунду там, где стоял Джеймс Поттер, возвышался огромный олень. Настоящий, живой. Рога — будто сотканные из серебра, блестели в лунном свете, глаза смотрели прямо на нее — те же карие глаза, только спокойные, почти мудрые. — О, святые чары… — выдохнула Лили. — Это… это что… — Потрясающе, да? — Сириус, явно наслаждаясь ее реакцией, присвистнул. — Мы тоже сначала не поверили, когда он впервые смог. Думали — шутит. — Он… — она моргнула, глядя, как олень легко переступает с ноги на ногу. — Он анимаг? — Ага. — Сириус гордо расправил плечи. — Только ты, эм… никому? — Конечно, — прошептала она. Джеймс сделал шаг к ней. Олень — огромный, величественный — наклонил голову так, что кончики рогов почти коснулись ее ладони. Теплое дыхание щекотало кожу, и Лили внезапно поняла: это все тот же Поттер. Все тот же дурак, задира и выскочка… но и тот, кто научился невозможному. — Это же невероятно сложно… — прошептала она, больше самой себе. — Годы подготовки, теория, практика… — Ну… — протянул Сириус. — Некоторые чуть талантливее большинства. — Замолчи, — прошипела она, но губы ее невольно дрогнули в улыбке. Джеймс вновь начал меняться. Олень медленно растворился, вытянулся, и через мгновение он снова стоял перед ней — растрепанный, запыхавшийся, но сияющий от гордости. — Ну? — спросил он с мальчишеской надеждой. — Впечатлил? Лили посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. В груди трепыхалось нечто, что ей было очень трудно назвать своим именем. Восторг? Гордость, что именно на нее этот потрясающий парень смотрел этим взглядом? Всеобъемлющую радость от увиденного? Азарт? — Я... тоже хочу... Сириус рассмеялся. И в его смехе было то, чего не было до сих пор. Лай. Лили смотрела в смеющиеся глаза Джеймса и понимала, ее догадка верна. Эти... эти балбесы... Ее балбесы. Ручные.

***

Выручай-комната пахла травами и жаром горелого пергамента. На каменном полу, который комната сама превратила в мягкий ковер из шерстяных пледов, были разложены книги — старые, истертые, с пометками на полях и засохшими пятнами зелий. В центре стоял низкий столик, а на нем — стеклянный флакон с багровой жидкостью. Результат ее полугодовых мучений. Лили сидела, скрестив ноги, перед этим самым флаконом и кусала губу. Джеймс устроился рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались, но не настолько, чтобы ей захотелось отодвинуться. Его колени были подтянуты к груди, очки сползли на кончик носа — и он, не мигая, смотрел на нее. — Ты уверена? — тихо спросил он, нарушая долгую тишину. — Это последний шаг. Если выпьешь — пути назад уже не будет. — Ты думаешь, я полгода вставала на заре и пряталась на закате ради того, чтобы сдаться? — она обернулась к нему, и в ее глазах горел тот самый стальной огонек, который так нравился ему. — Я готова. Джеймс чуть улыбнулся. Он видел, как дрожат ее пальцы. Не от страха — от напряжения. Лили Эванс не боялась ничего, кроме... — Хорошо, — мягко сказал он. — Тогда я рядом. Что бы ни случилось. Она глубоко вздохнула, посмотрела на жидкость в бутылочке и, направив палочку на сердце, тихо произнесла: — Amato Animo Animato Animagus. Флакон коснулся ее губ. Зелье оказалось тягучим, вязким и на вкус — как ржавое железо, смешанное с перечной мятой. Оно обжигало горло и скользило вниз, как живое. Почти сразу по телу прокатилась волна жара, мышцы свело, а сердце забилось чаще. А потом... — Джеймс… — прошептала она, хватаясь за его руку. Удар второго сердца, оглушил. Оно билось там, рядом с ее человеческим. Вразнобой. — Здесь, Лилс. Я здесь. — Он не отпускал ее ладонь. — Все хорошо. Это нормально. Дыши. Комната будто сжалась вокруг нее. Магия внутри тела закрутилась водоворотом, каждая клеточка словно пыталась вспомнить что-то, что знала всегда, но забыла. Боль была странной — не резкой, а глубокой, тянущей. Ее спина выгнулась, будто позвоночник решил перестроиться, кости под кожей зазвенели, как стекло. — Еще чуть-чуть… — шептал Джеймс, прижимаясь ближе, когда она вцепилась в его руки. — Ты справляешься. Ты самая упрямая ведьма, которую я знаю. Она задыхалась, сжимая его пальцы так, что побелели костяшки. Жар сменился холодом, потом — ощущением невесомости. На мгновение ей показалось, что она падает, проваливается внутрь себя. И там — в этом безвременье — вспышка. Образ. Силуэт. Тонкий профиль, мягкое движение, шорох травы под лапами. Книззл. Глаза распахнулись. Мир вокруг словно дышал вместе с ней. Сердце билось медленно и сильно, слух уловил шорох за стеной, запах огня стал нестерпимо ярким. Она посмотрела на Джеймса — и осознала, что видит его чуть иначе: каждый изгиб лица, каждую тень на коже. — Лилс… — он выдохнул ее имя, протягивая ей ладонь. — Ты это сделала. Мерлин, ты действительно это сделала... Они сидели так какое-то время — подросток и рыжий книззл, окруженные книгами, травами и огнем свечей. Мир сузился до теплого света и биения их сердец. Она лежала, привыкая к новому телу и миру. Их маленьким секретом от всех остальных. Даже от Сириуса. Даже от Северуса. И в эту ночь, в тишине Выручай-комнаты, впервые за долгое время все было правильно. Где-то глубоко внутри Лили знала: это начало чего-то большего.

***

Дождь барабанил по оконным стеклам, как будто хотел пробиться внутрь, и дом в Годриковой впадине дышал тревогой. Лили шептала заклятия, дрожащими руками укрепляя защиту — снова и снова, даже зная, что уже поздно. Джеймс... Она слышала его крик, потом — грохот, потом тишину, которая была страшнее всего. — Гарри… — она опустилась на колени у колыбели, проводя пальцами по мягкой щеке сына. Он плакал, догадываясь, что мир рушится. — Все хорошо, слышишь? Все будет хорошо. Но она сама в это не верила. Она вспомнила их последний разговор с Дамблдором. "Ты должна довериться мне, Лили. Это — единственный способ." Единственный. Слово застряло в памяти, как заноза. Единственный способ — спрятаться, прятаться всю жизнь, оставить Гарри на растерзание, спрятать его от мира. Оставить его одного. Нет. Она никогда не могла с этим согласиться. Не могла позволить кому-то решать его судьбу. Если Дамблдор хотел пожертвовать ими ради "большей цели" — пусть, это был их выбор. Глупый, но выбор. Но она не позволит Гарри стать пешкой. У нее теперь был план. Не совершенный, не гарантированный — но ее. Лили подняла палочку, активируя еще одну защиту — не для того, чтобы остановить его, нет. Она понимала: Лорда не остановить. Но можно отвлечь. Можно выиграть несколько секунд. Можно дать Гарри шанс. — Protego familia… — прошептала она, очерчивая вокруг кроватки ребенка сложный узор чар. Старое заклятие, которому научил ее Сириус. Бродяга. Оно не остановит "Аваду", но может поглотить ее часть. А остальное возьму на себя я. Она заранее продумала и второй шаг. Когда он доберется до нее — она падет первой. Но не совсем. Если получится превратиться на долю секунды… книззлы ведь известны своей реакцией. Может быть, если он подумает, что попал, если увидит ее без движения… А она убьет со спины. Не даст навредить Гарри... Лестница взвизгнула под шагами. Его шагами. Тяжелыми, размеренными, как удары сердца. Лили вскинула палочку, но тут же поняла — бесполезно. Не с ним. Не с Лордом. Не рядом с сыном. — Отойди, — холодный голос прорезал воздух, как нож. — Женщина. Отойди в сторону. — Нет, — ее голос дрогнул, но не сломался. — Пожалуйста… он ребенок. Ему всего год. Он не сделал тебе ничего плохого. — Отойди, — повторил он, почти лениво, будто речь шла о том, чтобы убрать с дороги ненужную вещь. — Убей меня, если хочешь, — она шагнула вперед, заслоняя собой колыбель. — Но не трогай его. Пожалуйста. Это мой сын. Мгновение тишины — и тихий смешок, едва слышный. Она знала, что не уйдет. Даже если бы захотела — тело не послушалось бы. Остаток ее мира сейчас помещался в этой крошечной кроватке за спиной. В кудрявой головке, в едва слышном сопении. В Гарри. — Нет, — сказала она снова, и слово это прозвучало как заклятие. Он поднял палочку. Секунда — и она поняла: это конец. Страх ушел куда-то глубоко, оставив только тихую решимость. Она развернулась к сыну, в последний раз коснулась его лица и прошептала: — Я люблю тебя. Всегда. — Авада Кедавра. Она уже знает, что делать. Мгновение — и мир сжимается до точки. В последнюю секунду она резко сбросила человеческую оболочку — и там, где мгновение назад стояла женщина, мелькнула кошачья тень. Ее план сработал: основной луч пролетел чуть мимо. Но этого мгновения не хватило, чтобы полностью избежать проклятья — в момент, когда она обращается обратно, его край задевает ее. Холод разливается по телу, но боли нет. Только полет — легкий, невесомый. И последняя мысль, тихая, как дыхание: У меня не получилось... Прости...

***

…Тьма. Пустая, вязкая и безвременная. Так вот как это — умирать… Ни боли, ни страха. Только гулкая тишина и сожаление внутри. То, ради чего она придумала весь этот план, она не смогла защитить сына. Но потом в этой тьме — трещина. Голос. Сначала далекий, как из другого мира, потом все ближе: — Лили… Лили… — шепот ломается, переходя в хрип и слезы. — Открой глаза. Прошу… Что-то или кто-то держит ее. Кто-то дрожит. Джеймс? Ее Джеймс? Она не умерла? Не могла. Веки будто налились свинцом, но ей удалось их разлепить. Сначала — размазанный силуэт. Потом — лицо, перекошенное от ужаса. Лицо, которое она знала лучше любого. — Сев? — выдох сорвался почти беззвучно. И в этот момент его мир рухнул. Северус отшатнулся, как от призрака. Руки, только что нежно державшие ее, исчезли. Глаза — расширенные, неверящие — метались по ее лицу, будто пытались доказать самому себе: это обман, иллюзия, морок. — Нет… — хрипло сорвалось с его губ. — Этого не может быть. Ты… ты мертва. — Похоже… — она пыталась говорить, но губы дрожали. — Не совсем. — Ты мертва! — его голос сорвался на крик. Снейп вскочил, отступил на шаг, будто боялся прикоснуться. — Я видел! Я чувствовал… твою магию, когда она исчезла! Я опоздал! Он ходил по комнате, как загнанный зверь, вцепившись руками в волосы. Все внутри него рушилось. Его вина, его ошибка, его жизнь за ее смерть. А теперь — она. На полу среди обломков. Дышит. Смотрит на него. Живая. — Сев… — тихо позвала она. Он замер. Словно это одно слово вырвало его из кошмара. Медленно, почти не веря себе, подошел ближе. Присел на колени рядом. Протянул руку — и тут же отдернул, будто боялся, что она рассыплется от прикосновения. Но не выдержал — и все-таки коснулся. Ее кожа — теплая. Настоящая. — Мерлин… — он прошептал, как молитву. — Это не иллюзия… Это ты… — Гарри? Северус закрыл глаза, и плечи его задрожали. Он не плакал — нет, он ломался. Тихо, беззвучно, всем своим существом. Все эти годы он жил в аду, а теперь ад внезапно закончился, и душа не знала, как дышать. Он только что побывал на грани и не знал, что делать с этим облегчением, оказавшмся тяжелее его вины. — Ты жива… — он повторял это снова и снова, как заклинание, как молитву, как единственную истину во вселенной. Обнимал, раскачивался. — Ты жива… — Гарри… — она с трудом повернула голову, взгляд метнулся к колыбели. — Где... Гарри?.. Северус глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя: — Его здесь больше нет. Блэк забрал его. Он жив… он в безопасности. Лили закрыла глаза. Облегчение хлынуло в грудь, смывая все — страх, боль, сомнение. А Снейп все еще обнимал ее, стоял перед на коленях, как будто одно неверное движение — и она исчезнет. — Не отпущу, — прошептал он, словно клятву, касаясь ее руки. — Никогда больше не отпущу. Лили смотрела на него — и чувствовала, как в груди нарастает холод. Не страх и не злость — понимание. Он не видит женщину, лежащую перед ним, на грани жизни и смерти. Не видит ту, кто прошел через войну, смерть и чудо. Он видит девочку — ту самую, что смеялась с ним на берегу озера и однажды ушла. Он видит воспоминание. И от этого стало почти больно. Хотя по сравнению с горем, охватывающим ее при мысли о Джеймсе, эта боль была лишь фантомом. Все, что когда-то было теплым в отношении Сева, превратилось в тень. Я не обязана быть твоим искуплением… — стучит в голове. — Северус, — шепчет она тихо, голос не слушается. По телу холодная, леденящая душу дрожь после Авады. — Послушай… — Я слушаю, — поспешно перебил он, не поднимая глаз. — Я все исправлю. Обещаю. Только останься. Только не уходи снова. Он говорил и говорил — шепотом, сбиваясь, будто боялся, что тишина его поглотит. А Лили мягко высвободила свои руки. Потом, не удержавшись, превратилась в книззла. Лишь бы он ее не трогал. От его прикосновений ничего, кроме мерзкой противной липкости. Он не заметил. Его пальцы сомкнулись на пустоте. Он все еще смотрел в пространство, где секунду назад была ее ладонь. Его было жаль, не более. Шаг за шагом, дыша как можно тише, она скользнула к двери. Магия книззла возвращает ей силы, которых не было у человека. А Снейп все говорил. Все клялся. И улыбался сквозь слезы, не замечая, что комната пуста. Что на каждое его "Я не отпущу" отвечает только эхо. Джеймс всегда был готов ее отпустить. С огромным трудом превращается обратно в человека, время и силы ускользают сквозь пальцы. Она пытается аппарировать домой к Сириусу, но в момент аппарации теряет сознание. Джеймс! Гарри...

***

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Годы? Сознание не умерло — оно просто ушло вглубь. Спряталось, свернулось клубком, словно кошка на солнце. Когда-то ее учили... Джеймс учил: анимагия — это не игра. В какой-то момент грань между человеком и зверем может стереться, и тогда человеческое "я" растворится, уступив место инстинкту. Она смеялась. Смеялась с ним. А потом… Потом мир стал другим. Он был не из слов, а из запахов. Не из мыслей, а из движений. В каждом порыве ветра — смысл. В каждом шорохе — история. Тело само знало, куда бежать, когда затаиться, кого бояться и к кому тянуться. Она не помнила своего имени. Но помнила, как пахнет дом. Как пахнет он. И они. Они смотрят на нее, и мир снова становится многогранным. Люди. Дети. Магия. Шум. Девочка — пахнущая книгами, чернилами и чем-то еще: чаем и солнцем. С ней рядом — мираж, запах, от которого внутри становится спокойно. В нем — отголосок чего-то утраченного: тепла, смеха, дома. Она сама не знает. Просто однажды запрыгивает на колени, остается, урчит. Девочка смеется и гладит за ухом — и этот смех отзывается в самой глубине: он похож на что-то, что было когда-то очень давно. Рядом с девочкой она может быть ближе к тому, что потеряла. Холод. Сырой, вязкий, пропитанный страхом. Подземелье или подвал — все равно. Клетка или дом. Много людей. Много детей. Камни здесь пахли крысами, отчаянием и… чем-то еще. Она чувствует этот запах задолго до того, как видит — мерзкий, липкий, с привкусом гнили и предательства. Запах страха, прячущегося под маской покорности. Запах лжи. Каждая клетка тела напрягается. Уши прижимаются к голове, хвост начинает подергиваться от нетерпения. Он где-то здесь. Маленький, серый, ничтожный — и самый опасный. Она видит его: мелькнувший хвост, блеск голых лапок, жирный бок, скользящий вдоль стены. Крыса. Она бросается вперед. Не думает — только движется. Лапы несут ее вперед почти бесшумно, мышцы под кожей поют от ярости. Предатель. Он убил все, что у нее было. Он отдал их. Крыса взвизгивает и исчезает под полкой. Она царапает когтями камень, снова бросается за ним, прорывается сквозь груду ящиков, слышит, как бьется его крошечное сердце. Каждый вдох — вкус ненависти. Каждый выдох — память о потере. И в какой-то миг сознание на мгновение почти прорывается наружу: Питер. Имя мелькает и исчезает, как вспышка заклятия. Но злость остается. Он убегает. Она снова бросается за ним, едва не сбивая с ног перепуганного рыжего мальчишку. Кто-то зовет ее по имени — не по имени, которое было, а по новому, кошачьему. Она не слышит. Не может слышать. Весь мир сжимается до одной цели: догнать, схватить, уничтожить. Но крыса исчезает. Всегда исчезает. Сквозь щель, под дверью, в трещине в стене. — Держи своего Живоглота подальше от моей Коросты! И она остается одна, дрожа от бессильной ярости, от ненависти, которую не может объяснить, но которую знает лучше, чем свое имя. Теперь уже знакомым. Почти родным. Есть и другие запахи. Один из них — резкий, рваный, волчий. Он вызывает раздражение, потому что в нем — страх, вина, слабость. Он прячется за улыбками и вежливостью, но она чувствует: внутри он дрожит. Где он проходит, она не охотится. Она шипит, когда встречает его в коридорах. Не потому что ненавидит — нет, не ненавидит. Просто презирает. Слабость — это то, что погубило их всех. А он смотрит на нее печально. Тоскливо и по-собачьи. А она отворачивается. Он не достоин даже взгляда. Идет вдоль стены — бесшумно, как тень, — пока нос не улавливает его запах. Резкий, с примесью пепла, морской соли и чего-то давно знакомого, но все равно не перепутаешь. Смотрит в глаза. Страх перед смертью и доверие. Черный пес — ее враг. Черный пес — ее друг. Она шипит и убегает. Он стоит на коленях, протягивая к ней руки, осторожно, словно боится спугнуть. А она — нет, не она, книззл — поднимает морду и встречает его взгляд. В глазах — столько же усталости, сколько и надежды. Сколько лет прошло? Сколько жизней? — Привет, дружок, — хрипло говорит он. — Кыс-кыс-кыс... Она не отвечает. Подбирается ближе, тыкается носом в его ладонь. Старый запах. Дом. Они оба теперь не те, но магия — сильнее смерти. Он смеется — тихо, нервно, с привкусом лая. Тянет носом воздух и не верит. Его собственный нос его обманывает. — Кто бы мог подумать, или я сошел с ума... — шепчет он, вставая с корточек. — Боишься, малыш? Что-то глубоко внутри дрожит. Не его голос, не его слова. Она откуда-то знает, он должен быть другим. Но зверь утягивает ее обратно в теплую, пахнущую пылью темноту. Она не помнит себя. Но каждое утро приходит к нему. Каждый вечер ложится у его ног. Таскает крыс и сворачивается клубком кутаясь в черную шерсть, как в одеяло. Иногда — очень редко — мелькает лицо. Веснушки. Яркие зеленые глаза. Знакомый звонкий голос. Воспоминание или реальность? — Эй, Живоглот, — говорит рыжий мальчик проходя мимо. — Ты опять к Блэку приполз? — Он всегда возвращается, — говорит голос. И где-то глубоко-глубоко, под мурчанием и теплым дыханием, что-то всегда вздрагивает. Как будто пытается пробиться сквозь толщу сна. Ли… Ли-ли… Но книззл только прижимается ближе, утыкается в чужие колени и мурлычет. Мурлычет, пока последний знакомый запах не исчезает из ее жизни навсегда.