Незрячие направления

Утро в подкупольном городе было таким же, как и вечер, и ночь, и, вероятно, полдень — влажным, зеленоватым и пахнущим так, будто кто-то очень давно и с большим чувством протушил старый ковёр в рассоле от забвения. Компания собралась у «Затопленной Чашки», испытывая то специфическое чувство, которое возникает, когда ты провёл ночь в месте, где сама концепция свежего воздуха считается дерзкой выдумкой оптимистов. Гвен, водрузив на себя портрет, с тоской подумала, что лямки впиваются в плечи с упорством мелкого чиновника, обнаружившего опечатку в официальной форме. Гаррен, чья борода, лишённая бусинки (аккуратно извлечённой и помещённой в нагрудный карман как вещественное доказательство против болот), казалась слегка осиротевшей, терпеливо переминался с ноги на ногу. Элвин нервно поглядывал по сторонам, всем своим видом напоминая кота, которого вот-вот посадят в ванну, наполненную не водой, а тёплым киселём. А Морена... Морена стояла поодаль, уставившись в пространство с выражением лица человека, который пытается силой мысли заставить будильник понять, что он не просто так прозвенел в семь утра, а совершил акт чудовищной личной неприязни. Она что-то бормотала себе под нос. Слова были старые, пыльные и оттого слегка рассыпчатые, как галеты в рюкзаке Гаррена. От неё пошёл маленький, но очень самоуверенный свет. Пахнуло при этом не озоном и могуществом, а скорее... подгоревшими волосами и досадой. Усы Гаррена, эти вихры, десятилетиями хранившие равновесие его лица, вдруг неестественно дёрнулись и приподнялись, словно почуяв невидимую мышь. Вся компания на секунду оторвалась от земли — не сильно, сантиметра на три, ровно настолько, чтобы понять, что законы физики ненадолго отвлеклись, но не настолько, чтобы это можно было счесть полноценным полётом. Раздался негромкий хлопок, похожий на звук, который издаёт пробка, когда её выпускают из бутылки, в которой ничего интересного так и не произошло. Они стояли на том же месте. Лишь борода Гаррена, не выдержав магического напряжения, растрепалась, приняв вид побеждённого в бою ёршика. Все молча перевели взгляд на Морену. Та выглядела слегка удивлённой и сильно раздражённой, как повар, у которого суфле не поднялось, обвинив во всём его многолетний опыт. — Ну, — буркнул Гаррен, нарушая затянувшееся молчание, — так и должно быть? Или мы уже умерли и попали в ад, где главное наказание — это вечные сборы, которые никуда не приводят? — Ад, дорогой мой комочек практицизма, — парировала Морена, не отрывая взгляда от пустоты, — был бы куда лучше организован. Там хотя бы знают, куда отправлять души. Здесь же, судя по всему, мы имеем дело с местной администрацией, которая даже табличку «Выхода нет» повесила криво. Тем временем собралась небольшая толпа зевак. Болотные огоньки сгруппировались в подобие зрительских рядов, существо, напоминавшее гибрид улитки и зонтика, приоткрыло свою куполообразную шляпку, чтобы лучше видеть. Морена, почувствовав себя артистом, которого освистали на самом интересном месте, вскипела. Она встряхнула тростью, словно вытряхивая из неё застрявшие там оправдания, и начала снова. На сей раз запах огня усилился, в воздухе запрыгали искры цвета ржавчины и разочарования. Компания снова дёрнулась вверх, на этот раз сантиметров на десять, и Гвен уже мысленно приготовилась парить над этим царством сырости... ...но тут же шлёпнулась обратно, больно ударившись коленом о булыжник мостовой. — Титаны, моё колено! — воскликнула русалка, потирая ушибленное место. Гаррен смотрел на Морену с молчаливым, но красноречивым недовольством. Его взгляд говорил: «Я доверил тебе, специалисту по неестественным явлениям, кратчайший путь к суше, а ты устроила нам прыжки на месте с элементами членовредительства». Элвин, видя, что ведьма вот-вот достигнет точки кипения, при которой окружающие рискуют превратиться во что-то маленькое и покрытое слизью, осторожно положил руку ей на плечо. — Что-то идёт не так, дорогая, — произнёс он с той усталой нежностью, что накапливается за столетия совместных драк и неудачных попыток друг друга прикончить. — Клянусь, это не мои колокольчики. Они сегодня на усидчивости. И тут из толпы зевак раздался смех. Не злой, а скорее бархатный, с лёгкой хрипотцой, словно смеялся тот, кто слишком много видел и теперь находил утешение в абсурде. Это был вчерашний бард-оборотень. Он стоял, облокотившись на свой странный инструмент, и его жёлтые глаза светились весельем. Друзья посмотрели на него. Взгляд Гвен выражал надежду, взгляд Гаррена — глубокое подозрение, а взгляд Элвина — привычную усталость от того, что мир продолжает подкидывать сюрпризы, вместо того чтобы, наконец, стать предсказуемым и, желательно, тихим. Морена же медленно, как башня, возводимая для осады особенно неприятной крепости, повернула к барду свою остроконечную шляпу. Её глаза-щелочки сузились до размера игольных ушек. — Иди бренчи на своем инструменте, волк, — просипела она с ядовитой сладостью, в которой явственно слышалось шипение кипящего в котле сарказма, — и не мешай взрослым ведьмам заниматься высокоэнергетическими экспериментами, если тебе нечего сказать, кроме бесполезных аккордов и всепонимающего хихиканья. Бард перестал смеяться. Его уши, и правда, более лисьи, чем волчьи, дёрнулись, а пушистый хвост, обычно невидимый под плащом, на мгновение выбился наружу, выражая лёгкое оскорбление. Но его лицо сохранило невозмутимое, даже ленивое спокойствие. Когда он заговорил, его голос был настолько нежным и чарующим, что, казалось, мог уговорить рыбу добровольно выпрыгнуть на сковородку, да ещё и поперчить себя по вкусу. — Во-первых, очаровательная, но слегка ослеплённая своим гневом дама, — произнёс он, растягивая слова, словно наслаждаясь их вкусом, — я не волк. Я лис. Разница, поверьте, фундаментальна. Волк бежит напролом, а лис предпочитает обходные пути. Что, собственно, и наводит меня на второе замечание. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание слушателей, как дождь в сухую землю. — Вы пытаетесь телепортироваться через ил и воду. Ведьмы, как и моя порода, питаются внутренним огнём, сухим и хитрым. А эта проклятая жижа, — он ленивым жестом обвёл окружающий пейзаж, — это сплошная вода, замешанная на тысячелетней лени и отчаянии. Мощная магия, будь то лисья или ведьминская, тут не работает. Это всё равно что пытаться разжечь костёр в бочке с патокой. Вы не просто не сдвинетесь с места. Вы, с вашим-то напором, рискуете в лучшем случае получить обратный выхлоп, который засадит вас в трясину по уши, а в худшем — устроите такой магический всплеск, что местная администрация, — он кивнул в сторону тронного зала, — решит, что вы начали ремонт без разрешения и вышлет счет за нарушение тишины и визуального спокойствия. Он снова посмотрел на Морену, и в его янтарных глазах заплясали весёлые искорки. — Но я, как известно, добрая душа. Та-а-ак и быть, — он протянул это слово, словно это была конфета, которую он нехотя соглашается отдать, — я проведу вас к выходу. К настоящему. Пешком. При условии, конечно, что вы извинитесь за «волка». Мы, лисы, народ обидчивый. Наша гордость — это наше второе меховое пальто. На этот раз Морена была оскорблена. По-настоящему. Не так, как когда её обвиняли в мелком мошенничестве с погодой или в превращении соседа в горшок с геранью. Нет. Это было глубокое, экзистенциальное оскорбление, задевающее самые основы её восьмисотлетнего самовосприятия. — Я... — начала она, и в её голосе впервые за вечер не было ни ехидства, ни сарказма, а лишь ледяное, неподдельное изумление. — Я... должна извиниться? Перед тобой? За точную видовую идентификацию? О, я, кажется, знаю, куда ты можешь засучитьть свой обидчивый хвост и свое второе меховое пальто! Я предпочту провести вечность, слушая, как Гаррен читает вслух гномьи строительные нормы и правила, прежде чем унижусь до извинений перед каким-то... мелким плутоватым бардом-оборотнем, который путает магию с туристическими тропами! Воздух снова затрепетал, но на этот раз не от магии, а от натянутости, которую можно было резать ножом для масла и использовать для смазки скрипучих дверей во всех тавернах «Незрячих Направлений». Морена развернулась с таким видом, будто только что лично объявила бойкот всей фундаментальной физике, и зашагала прочь от «Затопленной Чашки» по направлению, которое с равной вероятностью могло вести к выходу или в тупик, украшенный особенно ядовитой плесенью. Путники, связанные с ней узами общего недоумения и отсутствием лучших идей, поплелись следом. Через несколько минут молчания, нарушаемого лишь хлюпанием подошв и тихим ворчанием Гаррена о рациональном использовании магических ресурсов, Гвен не выдержала. — И что ты предлагаешь делать теперь? — У тебя есть план, Морена? — подхватил Гаррен, с надеждой поглядывая на её трость, как будто та могла внезапно превратиться в компас или, на худой конец, в складной стульчик. Ведьма шла и думала. Как бы то ни было, этот бард-проныра был прав. Её огненная, хаотичная магия, отлично справлявшаяся с созданием дыр в пространстве над сушей, здесь, в царстве вечной сырости, работала отвратительно плохо. Вернее, она работала, но будь она одна, то, скрипя всеми магическими резервами, она, вероятно, всё же вырвалась бы на волю. Но она была не одна. За спиной у неё болтался гном, чья борода одна весила как добрый пони, русалка с привязанным к спине магическим якорем и вечно недовольный экзорцист. Тащить этот груз через болотное «нет» было все равно что пытаться протащить телегу с кирпичами через забор, сотканный из несбывшихся надежд и слизи. Она остановилась, обернулась и уставилась на Гвен. — Ты помнишь, что делали кикиморы, прежде чем нас опустить в болото? Русалка нахмурила изящные брови, приводя в движение ракушки в своих волосах. — Они вас раскрасили, поцеловали в лоб, что-то бормотали и дали какую-то траву... — она посмотрела на Морену с внезапной надеждой. — Думаешь, сможем выбраться таким же путём? Ведьма фыркнула, и из её трубки, которую она внезапно достала из складок плаща, вырвалось облачко дыма, пахнущее гвоздикой. — Навряд ли. Утонуть гораздо легче, чем всплыть. Особенно в болоте. Для нас это был проход в одну сторону. Как и для большинства вещей, попавших сюда. Включая, — она мотнула головой в сторону заведения, — рецепт хорошего кофе. С этими словами она облокотилась на какой-то покосившийся забор, который, казалось, сам давно махнул на себя рукой, и принялась с деловым видом набивать свою трубку табаком из потертой кисеты. Все в недоумении смотрели на неё. Картина была сюрреалистической: они стояли посреди города на дне болота, их план провалился, а их лидер-ведьма предавалась табачной медитации. — Это... нам поможет? — Гаррен произнес это с той осторожностью, с какой обычно спрашивают у дракона, не слишком ли ему жарко. — Всем помогает, — невозмутимо ответила Морена, высекая огонь щелчком пальцев. Пламя, к всеобщему удивлению, вспыхнуло послушно. — Дым отпугивает мошкару, запах — дурные мысли, а сам процесс... сам процесс дает иллюзию, что ты занят делом, пока твой мозг перебирает опции, начиная от «сдаться и открыть лавочку по продаже тины» и заканчивая «попробовать договориться с местными водами». — А мы к какой опции склоняемся? — поинтересовался Элвин. Его голос был ровным, но в глазах читалась та самая усталость, которая накапливается, когда живешь дольше, чем планировал, и большую часть этого времени проводишь в погоне за ведьмой. — Пока что к «отпугиванию мошкары», — честно призналась Морена, выпустив колечко дыма. — Но я открыта для предложений. Может, у гномов в рюкзаке завалялся небольшой, но мощный десантный воздушный шар? Или у русалки есть кузен-водяной, который за пару золотых согласится вытолкнуть нас на поверхность? Гаррен что-то пробурчал про то, что воздушные шары — это непрактично и требует утверждённой сметы, а Гвен покачала головой, с сожалением думая, что её водяные родственники предпочитают держаться подальше от столь «ароматных» мест. Так они и стояли — ведьма, курящая в обнимку с забором, раздосадованный гном, задумчивая русалка и вечный экзорцист, — в самом сердце проблемы, прекрасно понимая, что дым, каким бы ароматным он ни был, не является решением. Но, как известно, иногда единственный доступный шаг вперёд — это хорошенько подымить в лицо надвигающемуся абсурду. Наступило то самое неловкое молчание, которое обычно заполняют предложениями вроде «а может, просто посидим и подождем, пока всё само рассосётся?», что в переводе с общепринятого на язык отчаяния означает «мы в тупике, и единственный план — это надежда на божественное вмешательство или, на худой конец, на внезапный технический прогресс, который изобретёт машину для удаления болот вместе с их администрацией». Гвен, чья натура требовала движения, даже если это движение было по кругу, первая нарушила затишье. —Может, я попробую поговорить с водой? — предложила она с надеждой, глядя на зелёную толщу за куполом. — Я же русалка. Может, мы сможем найти какой-нибудь подводный поток, который вынесет нас наверх? —Дорогое дитя глубин, — с долей сожаления произнесла Морена, — эта «вода» настолько пропитана магией отчаяния и древней лени, что, поговори ты с ней на языке дельфинов, дополненном трелями китов, она в лучшем случае вежливо пустит пузырь в ответ. А в худшем — предложит тебе остаться и занять вакансию «местной достопримечательности». К тому же, — она мотнула головой в сторону портрета, — мы тащим на себе магический якорь. Его не вынесет никаким потоком. Его, как правило, только засасывает. Элвин, до этого хранивший молчание, тихо произнёс: —А магия... другого рода? Не огненная. Что-то более... земное. Все посмотрели на него.Он многозначительно посмотрел на свои колокольчики, спрятанные в кармане. —О, нет! — взвизгнула Морена, словно её предложили принять ванну из пауков. — Только не это! Чистые, звенящие тона! Порядок и гармония! В этом месте это сработает примерно так же хорошо, как попытка накормить тролля салатом из одуванчиков. Хаос, подавай нам хаос! А его, как выясняется, здесь переизбыток, и он нашему хаосу не товарищ! Они продолжали предлагать идеи. Гвен вспомнила про дядюшку Лешего, но тут же сообразила, что они под землёй, в царстве воды, и даже Леший, чьи владения заканчивались на кромке болота, вряд ли смог бы просунуть сюда хоть ветку. Гаррен начал подсчитывать, хватит ли у них провизии, чтобы просто дождаться, пока Морена не выдохнется и её гордость не пойдёт на спад, но расчёты оказались неутешительными. И с каждой неудачной идеей, с каждым новым тупиком, незримая, но вполне осязаемая тень лисьего барда с его дьявольски разумным предложением становилась всё длиннее и навязчивее. Она витала в воздухе, смешиваясь с табачным дымом Морены, читалась в усталом взгляде Элвина, отражалась в потухших глазах Гвен и в мрачном ворчании Гаррена. Они кружили вокруг проблемы, как мухи вокруг варенья, понимая, что единственный способ добраться до сладкой свободы — это пройти через липкую, унизительную полосу примирения с рыжим оборотнем. И этот путь, хоть и был коротким и логичным, казался им самым длинным и непреодолимым во всём «Незрячем Материке». Морена затянулась своей трубкой с таким видом, будто выкуривала последние остатки своей гордости, и прошипела в никуда: —Проклятый плут. Он знал. Знал, что все дороги ведут к нему. Как настоящий лис. Компания стояла в полном тупике, который, к тому же, неприятно пах. Ситуация была настолько безнадёжной, что даже надменный аристократ на портрете, казалось, смотрел на них с неким подобием жалости. Именно в этот момент из-за угла ближайшего здания, сложенного из чего-то среднего между гнилым деревом и окаменевшей тоской, показался знакомый силуэт. Бард-оборотень наблюдал за ними. Он видел напряжение в позе ведьмы, упрямство в её сжатых губах и понимал, что ждать изменений — всё равно что ждать, пока болото внезапно воспылает страстью к балету. Он тихо вздохнул. Этот вздох был не раздражённым, а скорее... уставшим от предсказуемости мира. — Ладно, — произнёс он своим бархатным, чарующим голосом. — Изменения нужны только для тех, кто ищет прощения. А вы, — его взгляд скользнул по лицу Морены, — явно не из их числа. И, честно говоря, заставлять кого-то быть тем, кем он не является — занятие неблагодарное и скучное. Идёмте, я просто покажу вам дорогу. Он развернулся и мягко тронулся вперёд, его плащ колыхнулся, словно крыло большой, спокойной птицы. Все посмотрели на Морену. Та стояла, не двигаясь, и смотрела вслед этому юноше. В её глазах боролись десятки чувств: оскорблённая гордость, облегчение от того, что не пришлось унижаться, и странное, едва уловимое разочарование, будто она готовилась к великой битве, а противник... просто разошёлся по домам, посчитав схватку бессмысленной. Она не сказала ни слова, резко дёрнула головой и, всё так же храня гробовое молчание, пошла за ним, отбивая такт своей тростью по камням с такой силой, что, казалось, выбивает из них искры немого возмущения. Гвен, Гаррен и Элвин переглянулись и, не находя слов, молча последовали за ними. Иногда самый мудрый выход из затянувшейся ситуации — это просто... выйти. Даже если приходится идти за тем, кого только что мысленно призывал к ответу все высшие и низшие силы. Путь вперёд, пусть и предложенный тем, кого считаешь ниже себя, всё же лучше вечного стояния в вонючей луже безысходности. Он вёл их извилистыми тропами, которые, казалось, появлялись под его ногами только для того, чтобы тут же исчезнуть за его спиной. Улочки становились всё уже, дома — всё покосившееся, а взгляды местных обитателей — всё более... заинтересованными. Это был не враждебный интерес, а скорее тот вид любопытства, с которым наблюдают за цирковой труппой, забредшей в спальный район — смутно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет, но оторваться невозможно. Шагов его слышно не было — он скользил по влажному камню бесшумно, как тень, отбрасываемая несуществующим светом. Даже его плащ развивался в полной тишине, что противоречило всем известным законам физики и здравого смысла. Он то и дело оборачивался, его лисьи глаза мягко скользили по группе, проверяя, не отстал ли кто. Во время одного такого поворота он наконец представился. — Меня, — сказал он, и его голос прозвучал как шелест листвы в безветренный день, — зовут Лиссандер. Гаррен пробормотал что-то насчёт «вычурных имён и практического применения», но тут же замолк, ибо они дошли до края города. Вернее, до того места, где каменная мостовая сдалась и уступила место утрамбованной глине и вездесущей тине. Прямо перед ними зияла зловонная канава, в которой пузырилось нечто. И тут Лиссандер резко повернул налево и, пройдя вдоль канавы пару шагов, остановился перед дверью. Дверь стояла посреди абсолютного ничего. Она была обычной деревянной дверью, с косяком и петлями, но не было ни стены, ни здания, к которым она могла бы относиться. Просто дверь. Рядом с канавой. Все посмотрели на это архитектурное недоразумение. Гвен изящно приподняла бровь. Морена фыркнула — фырк был настолько красноречивым, что в нём уместилось сразу несколько трактатов о бессмысленности бытия и идиотизме ситуации. Лиссандер, не обращая внимания на их реакцию, достал из-под рубашки ключ. Он висел на простой верёвочке на его шее. Ключ был изящным, сделанным из бледного дерева, с узором из листьев и вставкой из бирюзы, поблёскивавшей в тусклом свете. Он поднёс ключ к двери, и в её поверхности сама собой возникла замочная скважина, которой мгновение назад там не было. Поворот ключа — и дверь бесшумно открылась внутрь. Внутрь... в ничто. В прямом смысле. За дверью простиралось пространство ослепительной, абсолютной белизны. Белый пол, белые стены, белый потолок. Ни теней, ни предметов, ни намёка на что-либо ещё. Это было не просто пустое помещение. Это была квинтэссенция пустоты, очищенная от всякой возможности существования чего бы то ни было. Гаррен недоверчиво уставился в это белоснежное безумие. —И... это выход? — его голос прозвучал неестественно громко в окружающей тишине. — Он ведёт в... в мастерскую маляра, который одержим гигиеной? Лиссандер, нимало не смущаясь, изящным жестом пригласил их войти внутрь. Его поза говорила: «Пожалуйста, проходите в бесконечную белую пустоту, не стесняйтесь, это совершенно нормально». Морена, скрестив руки на груди, не двигалась с места. Её взгляд говорил, что она предпочтёт провести остаток вечности в этой вонючей канаве, чем сделать шаг в это стерильное, лишённое хаоса и смысла, царство. Лиссандер снова вздохнул. Этот вздох был полон того особого терпения, которое вырабатывается у тех, кому постоянно приходится иметь дело с существами, считающими, что дверь в никуда — это ненормально. — Вы же искали выход, — напомнил он мягко, как будто объяснял очевидное очень упрямому, но милому ребёнку. — Вот он. Я пойду с вами и прослежу, чтобы вы дошли в целости и сохранности. Но я должен закрыть дверь сразу, как только переступлю порог. Магические... э-э-э... сквозняки. Никому не нужны. Так что, — он сделал изящный жест рукой, — давайте вы первые. Всё собрание недоверчиво переводило взгляд с безупречной двери на своего путеводителя, чья невозмутимость в этот момент казалась такой же сверхъестественной, как и сам этот портал. Гаррен бурчал что-то о структурной целостности и отсутствии перил. Морена смотрела на белую пустоту с таким выражением лица, с каким смотрят на только что испечённый пирог, внутри которого, как все точно знают, находится сапог. Элвин просто казался ещё более уставшим от жизни, чем обычно. Именно Гвен, чья русалочья натура была знакома с концепцией безграничных пространств, набралась решительности первой. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один — и переступила порог. И... ничего не изменилось. Ни вспышек, ни звуков, ни ощущения падения. Она просто стояла в ослепительной белизне. Пол под ногами был твёрдым, но не издавал ни звука. Она обернулась, чтобы позвать остальных, но её голос не издал ни малейшего звука. Он просто... исчез, поглощённый всепоглощающей тишиной. Тогда она, пожав плечами, просто помахала рукой, приглашая остальных. Увидев, что с Гвен ничего ужасного не произошло — если не считать превращения в немое существо в стерильной пустоте, — остальные, нехотя, последовали за ней. Гаррен шагнул с видом человека, идущего на эшафот, построенный сумасшедшим дизайнером-минималистом. Морена переступила порог, бормоча проклятия, которые, к счастью, тоже никто не услышал. Элвин вошёл последним из группы, кроме Лиссандера. Оборотень шагнул внутрь, развернулся и закрыл дверь. Щёлкнувший замок прозвучал оглушительно громко в абсолютной тишине. И тут они предстали во всей своей... красе. После ужасной сырости, грязи, тины и болотных ароматов компания была попросту ужасающе видна в этом стерильном пространстве. Пятна грязи на одежде Гаррена выглядели как произведения абстрактного искусства на безупречном холсте. Ракушки в волосах Гвен казались кричаще яркими. Даже саркастическая ухмылка Морены, застывшая на лице, висела в воздухе, как дерзкий граффити в храме молчания. А сам Лиссандер, казалось, напрягся. Его уши, обычно томно опущенные, настороженно заерзали, поворачиваясь в разные стороны, словно улавливая частоты, недоступные остальным. Его расслабленная поза сменилась на собранную, готовую к действию. — Идёмте, — произнёс он, и его голос, единственный, не был поглощён тишиной, а прозвучал чётко и ясно, словно он знал секрет общения с этим местом. И они пошли. Шли за оборотнем в никуда, по бесконечному белому пространству, где единственными ориентирами были они сами и их проводник, чьи уши продолжали неустанно сканировать окружающее их абсолютное ничто. Это было столь же жутко, сколь и нелепо — группа забрызганных грязью авантюристов, шествующая через идеальную чистоту в направлении, которое, как они могли лишь надеяться, было правильным. Они шли некоторое время. «Некоторое время» — понятие весьма растяжимое в месте, где нет ни солнца, ни теней, ни малейшего намёка на что-либо, что могло бы измерить бег времени, кроме нарастающего чувства лёгкого безумия. Они уже начали привыкать к белизне, к тишине, давящей на уши, к тому, что их собственные пятна и потрёпанность кажутся здесь вопиющим преступлением против эстетики. И вот они остановились. Потому что впереди, в этой белой пустоте, что-то изменилось. Словно через плотную ткань реальности с той стороны кто-то двигался. Что-то огромное, плавное и от того пугающее своей неопределённостью. Белизна впереди колыхалась, как поверхность воды, по которой идёт рябь от проплывающей в глубине тени. Лиссандер резко поднял руку, и вся компания замерла, затаив дыхание, которого, впрочем, и так почти не было слышно. Все напряжённо смотрели, как нечто по ту сторону «ничего» медленно, гипнотически шевелится. Оно проплыло мимо и стало удаляться. На мгновение воцарилось облегчение, хрупкое, как сахарная вата в ливень. А потом Оно развернулось и с чудовищной, невообразимой для этой тишины скоростью врезалось в белую плёнку, отделявшую их от того, что было снаружи. Раздался звук, который нельзя было назвать ни треском, ни грохотом. Это был звук разрыва. Звук самого понятия «ничто», терпящего катастрофическое фиаско. Белое пространство порвалось, как гнилая ткань, и в прореху ворвалось Оно. Это была змея. Но не простая змея. Это было воплощение всего скользкого, древнего и безразлично-жестокого, что только может существовать. Её чешуя переливалась цветами нефти и тёмного космоса, а глаза были двумя щелями в пустоте, ведущими прямиком в нирвану, лишённую всякого милосердия. И тут сработала многовековая мускульная память. Элвин, не думая, на автомате рванулся вперёд, заслонив собой Морену, и достал свои колокольчики. Два нежных, светящихся инструмента, предназначенных для наведения порядка в хаосе. Лиссандер, обернувшись, увидел эту картину. Его обычно спокойные глаза расширились от чистого, беспримесного ужаса. —НЕТ, НЕЛЬЗЯ! — закричал он, и его голос, единственный, кто имел здесь власть, прозвучал как набат. Но было поздно. Палец Элвина уже дёрнул шнурок. ДЗЫНЬ Звук был негромким. Совсем. Но он был абсолютным. Это был не звук в привычном понимании, а скорее сама идея чистого тона, вибрация, отменяющая все остальные вибрации. И всё разлетелось. Белое пространство, которое до этого было прочным, словно кость мироздания, вдруг стало хрупким, как стекло. Пол под ногами перестал существовать. Гвен закружило в вихре обломков реальности, света и тьмы. Её последнее осознанное впечатление было сюрреалистическим коллажем: Элвин и Морена, слившиеся в одном порыве, улетали в чёрную дыру, внезапно разверзшуюся за спиной чудовищной змеи, которая, казалось, тоже была сбита с толку этим актом акустического вандализма. А потом её сознание поглотил хаос, устроенный одним-единственным, крошечным, чистым звонком. Сознание вернулось к Гвен вместе с тупой, раскатистой болью, пульсирующей в такт какому-то вселенскому непорядку. Она ударилась головой о землю. Нет, правильнее было бы сказать, что земля внезапно и крайне бесцеремонно встала у нее на пути, после чего последовал не столь изящный, сколь болезненный полет, завершившийся новым знакомством — на сей раз с деревом. И деревом, надо сказать, оказавшимся весьма несговорчивым. — Больно, — констатировала она вслух, и это было верхом точности в формулировках. Она быстро, с автоматизмом существа, чья жизнь периодически включает в себя столкновения с подводными скалами и не в меру ретивыми акулами, принялась оценивать ущерб. Русалка обнаружила, что на ней надета новая, странная одежда — многослойная, свободная, нежно-розовых и голубых оттенков. «Ну вот, — мелькнула у нее мысль, — телепортация еще и гардеробом занимается. Интересно, есть ли у нее чувство стиля?» И тут же ее осенило. Портрет! Она рванула руку за спину, ожидая нащупать лишь щепки и клочья холста. Но… лямки были на месте. Она стянула его и замерла. Портрет был идеален. Ни царапины, ни вмятины. Позолота сияла, краски сверкали свежестью, а надменный аристократ смотрел на окрестности с выражением человека, который только что обнаружил, что его временное пристанище не соответствует его эстетическим стандартам, но все же предпочтительнее, чем валяться в грязи. — Вот бы и мне в момент падения стать картиной, — с завистью пробормотала Гвен. Она огляделась. Кругом были странные, низкие здания с изогнутыми крышами. Воздух был напоен тонким, незнакомым ароматом, а с ветвей деревьев, усыпанных нежными цветами, непрерывным потоком сыпались розовые лепестки. Все было тихо, неестественно тихо. Лишь ветер шелестел в траве и играл ее волосами. Где-то вдалеке что-то скрипело — одинокий, тоскливый звук в этом молчаливом мире. Пройдя немного по тропинке, она вышла к деревеньке. И тут ее глазам предстало зрелище, которое могло бы вдохновить художника-сюрреалиста на создание самого своего безумного полотна. Это были не просто люди. Это была толпа волшебных существ, знакомых ей по слухам и страшным сказкам, но таких… сломанных. Шишига с неестественно вывернутой конечностью и пустым взглядом; Банник, чье мохнатое тело подергивалось в неконтролируемых спазмах; маленький, но явно обезумевший дракончик, изрыгающий искры без всякой цели. Они были дикими, невидящими, будто куклы, у которых порвали все нитки, кроме одной — нитки ярости. И вот эта нитка натянулась. Существа, услышав ее или учуяв, разом повернули к ней головы. В их глазах не было ни любопытства, ни даже голода — лишь пустота, заполненная белым шумом безумия. С ревом, криком и шипением они ринулись на нее, выпуская когти, обнажая острые зубы. Одно из существ, с телом человека и головой птицы, размахивало кривой катаной с такой безрассудностью, что, казалось, вот-вот поранит само себя. Гвен в ужасе попятилась. —Я русалка! Я своя! Своя! — крикнула она, отчаянно надеясь, что здесь понимают всеобщий язык магических существ. Но они были глухи. Глухи ко всему, кроме зова хаоса в их собственных головах. Она споткнулась о корень и упала на спину, и в тот же миг над ней возник Леший. Но не ее дядюшка-ворчун, а нечто иссохшее, с корявыми ветвями вместо рук и горящими угольками в глазницах. Он занес свою когтистую лапу. Гвен зажмурилась, ожидая удара. Но он не пришел. Вместо этого по ее лицу что-то брызнуло — теплое и липкое. Она услышала, как когти с глухим шуршанием прошли по плоти, но не по ее плоти. Она открыла глаза. Перед ней стоял Лиссандер. Он был повернут к ней спиной, заслоняя ее от Лешего. Его плащ был разорван, и сквозь рану на его руке сочилась алая кровь — те самые капли, что брызнули ей в лицо. Он не издал ни звука, лишь его уши были прижаты к голове, а все тело напряжено, как тетива лука. А вокруг, в идиллическом кружении лепестков сакуры, застыла обезумевшая нечисть, на мгновение остановленная видом новой крови. На глазах у Гвен одежда Лиссандера начала преображаться. Тонкая ткань, казалось, ткалась из самого воздуха, образуя слои роскошного мужского кимоно с замысловатыми узорами, напоминавшими следы лисиц на утренней росе. Все это произошло за несколько мгновений, но он, казалось, не придал этому ни малейшего значения, словно смена гардероба была такой же естественной для него, как дыхание. Позже появилась лисья маска на его лице и маленький колокольчик на ушке этой маски. И самое шокирующее это девять хвостов. Белоснежные с рыжими кончиками. Он ловко выхватил свою лютню-раковину и, не поворачиваясь, бросил через плечо: —Вставай. Готовься. Гвен, не понимая, к чему готовиться — к чайной церемонии или к битве с ордой безумцев, — просто вскочила на ноги, приняв универсальную позу «ожидания всего самого худшего и, возможно, немного лучшего». И он заиграл. Музыка не была громкой. Она была... всепроникающей. Нежные, текучие звуки обволакивали безумных существ, словно невидимые шелковые нити. Их яростные рывки замедлились, острые когти и зубы потеряли свою целеустремленность. Все их внимание, вся их искаженная сущность устремилась к Лиссандеру. Он двигался между ними с грацией падающего листа, его шаги были частью мелодии, каждый поворот — новым тактом. Это не был бой. Это был танец. Он завораживал и соблазнял своей мелодией. Он мог бы завоевать любое сердце или даже саму империю. Руки монстров тянулись к нему как к идолу, который может спасти и подарить блаженство. Хвосты его нежно двигались за ним. Стремительное, резкое движение — и обезумевшие твари запутались в незримой паутине его песни, словно куклы, у которых внезапно спутали все нитки. Он ринулся к Гвен. Та стояла, завороженная, не в силах сделать вдох, наблюдая, как хаос превращается в хореографию под пальцами этого загадочного существа. Он схватил ее за талию — быстрым, но удивительно аккуратным движением — и поднялся в воздух. Нет, не поднялся — он побежал по невидимой дорожке, ведущей в самое сердце облаков. Для Гвен, чья стихия была водой, а не воздухом, это было шокирующим нарушением всех правил мироздания. — Я подводное существо! — выдавила она, впиваясь в него так сильно, что, казалось, вот-вот оставит вмятины на его новом кимоно. — Я не предназначена для полетов! Лиссандер засмеялся. Его смех был звонким и красивым, как падение хрустального колокольчика в тихий пруд. — Не волнуйся, — сказал он, и его голос был таким же легким, как ветер, обнимавший их. — Я научу тебя правильно летать в этом месте. И затем он совершил нечто немыслимое. Он отпустил ее, держа теперь лишь за руку, и потянул за собой, словно приглашая на танец. Первый инстинкт Гвен — вцепиться во что угодно — сменился удивлением. Она почувствовала ритм его движения, странную, плавную логику этого воздушного потока. Она последовала за ним, сначала неуверенно, потом все смелее, и вскоре на ее лице, вопреки всему, появилась улыбка. Это было похоже на то, как дельфины играют в кильватерной струе корабля, только в сто раз более захватывающе. Именно тогда её взгляд упал на его руку, все еще крепко держащую ее. На рукаве кимоно темнело кровавое пятно, а сквозь разорванную ткань виднелась глубокая рана. — Ох, твоя рука! — воскликнула она. — Её нужно обработать! И, как по мановению волшебной палочки, которая явно имела свое собственное, весьма своеобразное, чувство юмора, они стремительно понеслись вниз. Воздух засвистел в ушах Гвен, лепестки сакуры хлестали ей в лицо. Но прежде чем она успела вновь впасть в панику, Лиссандер снова подхватил ее на руки и плавно приземлился на мягкую траву у кромки тихого озера, отражавшего странное розовое небо. Он отпустил ее. Гвен, едва коснувшись земли, тут же принялась рыться в маленьких сумочках, висевших на ее поясе, в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь, а так же скрыть нахлынувшее на неё смущение— водорослей, ракушечного порошка, чего угодно. Лиссандер же, казалось, совершенно забыл о своей ране. Он стоял, неподвижный, лишь его лисьи уши поводили из стороны в сторону, улавливая звуки этого нового, странного и тихого мира, в который они с такой помпой ворвались. Гвен наконец отыскала в одной из своих многочисленных сумочек маленькую склянку с зеленоватой жидкостью, пахнувшей на редкость убедительно — как будто в ней растворили тину, растертые ракушки и, для остроты ощущений, чернила каракатицы, которая при жизни отличалась мрачным взглядом на мир. Она взяла руку Лиссандера — ту самую, с кровавой дырой, — и густым слоем намазала зелье на рану. Тот не сопротивлялся, не морщился, лишь продолжал обводить окрестности внимательным взглядом, изредка бросая короткий взгляд на свою конечность, будто проверяя, не начала ли она уже прорастать мхом или издавать звуки, похожие на шелест камыша. Закончив намазывать, русалка, недолго думая, схватила полы своего нового, неудобно-прекрасного наряда и с характерным для всех морских обитателей практицизмом оторвала от него длинную полосу ткани. —Эй! — Мельком заметил Лисс, но протест был вялым, как будто он просто соблюдал формальность. —Мешает двигаться, — отрезала Гвен и туго перевязала его рану, завязав узел, который мог бы удержать на месте даже самого непоседливого осьминога. Морской узел. — Где мы? — спросила она, наконец поднимая взгляд. — И что, во имя всех течений, случилось? Лиссандер тяжело вздохнул, как человек, которого снова заставляют объяснять очевидное существу, чья картина мира ограничивается горизонтом воды. —Это подпространство Королевы Беелены, — начал он. — Одно из многих. Основано, как ты могла заметить, на образах моей... э-э-э... родины. Здесь и в подобных карманах реальности томятся сущности, которые когда-то попали в мир людей и... не вынесли этого. Обезумели от их энергии, хаоса, невыносимой настойчивости. Их не вылечить, — он сказал это с странной грустью, — но и убивать... не хочется. Вдруг лекарство найдется? Гвен ахнула, прижав руку к груди. —Они... они были такими же, как мы? — прошептала она. — А где же остальные? Гаррен? Морена? Элвин? И как выбраться отсюда? Лисс на мгновение задумался, его уши совершили сложный маневр, словно пытаясь поймать эхо от ответа в воздухе. —Гном должен быть тут. Где-то. Я его пытаюсь найти, а ведьма с тем твоим вечно недовольным человеком... — он мотнул головой в сторону, откуда они примчались, — улетели в свое собственное измерение. Вместе с той змеей. Подсущностью Беелены, которая, надо заметить, питается не самой лучшей её частью — обидой и жаждой мести. Если бы не эти чёртовы колокольчики... — он с легким раздражением тряхнул головой, — ...она бы просто проплыла сквозь нас, как сон, и не более. Но нет, эти звенящие штуковины, созданные для наведения порядка, предсказуемо всё разрушили. Включая и наш путь. Я думаю... — он замолчал, и по его лицу было видно, что этот процесс требует от него значительных усилий. — ...сейчас я думаю. А пока я этим занимаюсь, — он ткнул пальцем в сторону Гвен, — обработай свои раны и сиди тут. Тихо. Я пройдусь, поищу гнома и, если повезет, немного еды, которая не попытается нас съесть первой. С этими словами он развернулся и бесшумно скользнул вглубь леса из цветущих вишен, оставив Гвен сидеть на траве с огромными, полными непонимания глазами и целым роем новых вопросов, жужжащих в голове громче, чем любая стая болотных комаров. Послушно, она принялась осматривать свои ушибы, время от времени бросая тревожные взгляды на идиллический, но явно таящий в себе угрозу пейзаж, и на безупречный портрет, прислоненный к дереву. Сидеть тихо — это была не та дисциплина, в которой русалка Гвен достигала больших успехов. Её натура требовала движения, пусть даже это было движение по кругу, как акула, которая, как известно, должна постоянно плыть, чтобы дышать, иначе её настигнет не только кислородное голодание, но и экзистенциальный кризис от осознания собственной бесполезности. Она обработала ссадины на коленях и локтях своим пахучим зельем, которое, судя по аромату, могло либо исцелить, либо призвать мелких демонов, специализирующихся на чистке раковин. Затем её взгляд упал на портрет и он выглядел так, будто всегда был частью этого пейзажа — вечный аристократ в мире вечной весны. Это было до неприличия несправедливо. — Вот ты хорошо устроился, — пробормотала она в его сторону. — Ни тебе ссадин, ни порванной одежды. Лежишь себе в золотой раме и смотришь свысока. А я тут, как дура, скачу по измерениям и отрываю подол от единственного приличного наряда, который у меня был за последнюю неделю. Портрет, разумеется, не ответил. Но Гвен почувствовала, что моральное превосходство сейчас на её стороне. Тишина вокруг была не просто отсутствием звука. Это была активная, наступательная тишина, которая давила на уши и заставляла слышать собственное сердцебиение. Она подошла к озеру. Вода была кристально чистой и абсолютно неподвижной. Гвен, как любая уважающая себя русалка, инстинктивно потянулась к ней рукой, чтобы почувствовать её температуру, текстуру, настроение. Палец коснулся поверхности. И ничего не произошло. Ни ряби, ни ощущения прохлады. — Ну что ж, — вздохнула Гвен. — Даже вода здесь ненастоящая. Именно в этот момент из-за деревьев появился Лиссандер. Он шёл так же бесшумно, как и исчез, но теперь в его позе читалась лёгкая досада. В руках он нёс две странные, пухлые ягоды цвета заката и нечто, напоминавшее прозрачный, слегка подрагивающий студень. — Нашёл гнома? — тут же спросила Гвен, забыв о своём открытии с водой. — Нет, — ответил Лисс, с лёгкой гримасой разглядывая свой улов. — Но нашёл место, где он, судя по всему, пытался наладить быт. Обустроил себе нору в корнях дерева, разложил инструменты по размеру и даже начал выкладывать мостовую из подручных камней. Типичный гномий инстинкт — очутившись в неизвестном измерении, первым делом начать благоустраивать территорию и устанавливать правила общежития. Потом, видимо, пошёл искать материалы получше и... потерялся. В трёх соснах. Вернее, в трёх бесконечно цветущих вишнях. — Он бросил ягоды и студень Гвен. — Держи. Местная еда. Гвен поймала прозрачный студень. Он дрожал у неё в руках, словно от страха. — А как же мы его найдем? — спросила она, с недоверием разглядывая свою порцию. — Он гном, — философски заметил Лиссандер, усаживаясь на траву и откусывая от своей ягоды. — Он либо построит здесь город и провозгласит себя его мэром, либо наткнётся на что-нибудь, что можно сломать, починить или оценить в золотом эквиваленте. В любом случае, он будет издавать звуки. А я, — он пошевелил ушами, — рано или поздно их услышу. А пока... — он взглянул на её самодельную повязку, — твои навыки полевой хирургии впечатляют. Почти как у нашей местной богини милосердия, если бы её главным инструментом была не ива, а оторванный подол. Гвен покраснела, но тут же вспомнила о главном. — А как нам отсюда выбраться? . Лисс доел ягоду и задумчиво посмотрел на озеро-картинку. — Пути, дорогая русалка, как и джинсы не самого лучшего качества, имеют свойство рваться в самый неподходящий момент. Но это не значит, что нельзя найти другую пару. Или, в нашем случае, другую дверь. Просто... — он вздохнул, — ...здесь они не всегда выглядят как двери. Иногда они выглядят как странные ягоды, или как спящие боги, или как особенно упрямые гномы. Нам нужно найти ту, что ведёт не в другое подпространство Беелены, а наружу. А для этого, — он многозначительно посмотрел на неё, — возможно, придётся нарушить ещё парочку законов физики и пару-тройку местных правил приличия. Гвен вздохнула и осторожно лизнула свой студень. На вкус он был как туман с нотками ностальгии по чему-то, чего никогда не существовало. Она подумала, что нарушение правил приличия — это, пожалуй, та область, где она и её спутники чувствовали себя как дома. А что до законов физики... Ну, после сегодняшнего дня они казались ей не столько законами, сколько вежливыми рекомендациями, которые в некоторых мирах можно смело игнорировать. Дни в этом застывшем цветении сливались воедино, образуя странный узор, сотканный из побегов, разочарований и редких моментов тишины, нарушаемой лишь звуками вечного падения лепестков. Они искали гнома. Поиски эти напоминали игру в прятки со вселенной, которая не только не сообщала правил, но и периодически передвигала мебель. Гаррен, верный своей гномьей природе, оставлял после себя звуковые следы, столь же ясные и непонятные, как инструкция по сборке на языке, известном только ему одному. То где-то вдалеке раздавался яростный стук — явно он пытался приладить дверную ручку к стволу вишни, решив, что тому явно не хватает функциональности. То доносилось недовольное бурчание по поводу качества местного камня, который, по его мнению, был «рыхлым, как пирог, испеченный троллем». А однажды они наткнулись на аккуратно сложную пирамидку из камешков — безмолвный памятник гномьей попытке навести порядок в хаосе. Они убегали. Монстры, эти тени былой сущности, появлялись внезапно, нарушая идиллию безумием своих атак. И именно во время этих побегов Лиссандер, однажды, передал Гвен свою лютню-раковину. —Попробуй, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь любопытство. — Ты чувствуешь течение. А музыка — она тоже течение. Гвен, чьи пальцы знали ритм прибоя и шепот глубин, взяла инструмент. Первые звуки были робкими, как первый шаг детеныша тюленя по суше, но потом она нашла свою мелодию — не завораживающую, как у Лисса, а текучую, глубокую, полную тоски по бескрайним просторам. И, к ее удивлению, монстры замедлялись, ошеломленные этой новой, водной магией в воздушном царстве. Так, день за днем, между ними росла странная связь — между русалкой, тоскующей по дому, и кицуне, застрявшим в ловушке собственной верности. И вот однажды вечером они легли на мягкую траву, гном снова куда-то испарился. А ещё Гвен ,казалось, что этот лис тянет время. Он явно знал как найти гнома и выпустить их на волю, но он этого не делал. Но почему? На небе, лишенном луны, сверкали чужие созвездия, выстроившиеся в узоры, не поддающиеся логическому осмыслению. В воздухе порхали светлячки, чей свет был не зеленым, а нежно-золотым, и от этого все вокруг казалось еще более нереальным. Где-то вдалеке донесся одинокий, протяжный крик — напоминание о том, что безумие этого мира никогда не спит полностью. Лежа на спине и глядя на сверкающую неизвестность над головой, Гвен почувствовала тепло Лисса рядом. И задала вопрос, который зрел в ней все эти дни. —А кто ты такой в целом? — тихо спросила она звезды. — Почему у тебя есть этот ключ? И почему ты знаешь всё? Он молчал так долго, что она уже решила, что он не ответит. Воздух был наполнен лишь стрекотом невидимых насекомых и биением ее собственного сердца. — Я кицуне, — наконец прозвучал его голос, такой же тихий, как шелест травы. — Но не из тех, кого ваши барды воспевают в легендах о хитрых обманщиках. Мы... были хранителями. Моя семья веками следила за равновесием между мирами, за тонкими местами, где реальность легко рвется. Мы с братом Акио путешествовали по Незримым Направлениям, подправляя истончившиеся участки, как садовники, подстригающие живые изгороди мироздания. — Он горько усмехнулся. — Глупо, да? Считали себя такими важными. Он замолчал, собираясь с мыслями. —А потом мы нашли его. Человека. Он заблудился не в лесу, а в собственной душе. Его страх, его отчаяние разъедали ткань мира вокруг него, как кислота. Мы должны были просто... стабилизировать его, создать временный мост обратно, но Акио... У него всегда было больше сердца, чем у меня. Он сказал, что нельзя быть садовником, не любя цветы. Он попытался не просто починить дыру, а исцелить самого человека. Нырнул в его смятение с головой, думая, что своей лисьей магией порядка сможет переплести разорванные нити его памяти, его души. Гвен затаила дыхание, предчувствуя развязку. —И что случилось? —Человеческий разум... он не выдерживает такого вторжения. Акио не рассчитал силы. Он не просто вошел в его сознание — он растворился в нем, переплелся с его болью, его кошмарами. И когда он попытался вырваться обратно... он вынес наружу не исцеление, а всю эту тьму. Он вобрал ее в себя, как губка. И она... перемолола его собственную сущность. Тот, кто напал на человека, был уже не моим братом. Это было нечто, одержимое чужими страхами, одетое в его облик. — И твоя музыка... — начала Гвен. —Кото... да. Последняя ниточка, связывавшая его с тем, кем он был. Пока я играл, он ненадолго возвращался. Узнавал меня. И я видел в его глазах ужас — ужас от того, что он творит, и от того, что не может остановиться. А потом... струны лопнули. От напряжения, от всей этой невыносимой тяжести. И в этот миг слабости, когда музыка смолкла, нас и накрыло. Подпространство Беелены. Оно питается такой болью. Она захватила Акио, как трофей, а меня... Меня выбросило к ее ногам, как назойливого комара. И тогда я все понял. Увидел в ее черных, бездонных глазах отражение истины — это не лечится. Его нельзя вырвать из этого, не разорвав его окончательно. — И ключ? — прошептала Гвен. —Это не подарок. Это — насмешка или, может быть, самый изощренный вид пытки. Она дала мне его, сказав: «Навещай своего братца. Напоминай ему, кем он был. Напоминай себе, кого ты потерял». И я хожу. Из раза в раз. Играю на своей лютне, которую сделал взамен сломанного кото. И каждый раз вижу, как в его глазах на секунду вспыхивает сознание, а потом гаснет, поглощенное безумием. И каждый раз я ухожу, чувствуя, как часть моей собственной души остается там, с ним. Гвен молча переваривала услышанное. В ее голове всплыл образ Диоры и ее матери, застрявшей в петле собственной боли. —Ты так себя только мучаешь, — тихо сказала она, думая о маленькой кикиморе. — Разве не стоит его отпустить? — Нет, Жемчужинка, — его голос дрогнул, впервые за все время, обнажая всю глубину износа. — Видишь ли, я не могу. Потому что в тот последний миг, перед тем как струны порвались... он не кричал от ярости. Он прошептал: «Прости». И я должен... я обязан донести до него, что я простил. Что я люблю его. Что это была не его вина. Пока я не скажу ему этого, и он не услышит... я не имею права отпускать его. Иначе вся его вечность будет вечностью без этого прощения. А это... это уже будет не безумие. Это будет ад. Гвен сжала губы. Глупая, невольная слеза, вызванная этой безмолвной агонией, скатилась по ее щеке. И, как это и бывает с русалками, на месте слезы, коснувшись травы, с тихим щелчком осталась маленькая, идеально круглая жемчужина. Гвен ахнула от смущения, быстро сгребла ее с травы и зажала в кулаке, надеясь, что в темноте он ничего не заметил. Она всегда стеснялась этого своего свойства — превращать горе в драгоценности, словно ее душа была устрицей, не знающей иного способа справляться с болью. Тишина снова опустилась на них, но теперь она была другой — тяжелой от откровенности и той странной близости, что рождается только тогда, когда один человек показывает другому свою самую старую, самую неизлечимую рану. А над ними безлунное небо продолжало свое безмолвное шествие, и светлячки, словно крошечные, живые звезды, танцевали в такт биению двух сердец, затерянных в самом сердце ничего. Конечно, вот продолжение: Тишина повисла между ними густая и звонкая, как желе, в которое воткнули хрустальный колокольчик. Слова Лисса витали в воздухе, принимая форму призрачных, грустных узоров. — Мне так жаль, — наконец проговорила Гвен, и слова её прозвучали тихо, но с той силой, с какой вода точит камень — неспешно, но неумолимо. Она села, подтянув колени к подбородку, и устремила на Лисса свой взгляд, цветом напоминавший тёплые южные моря, но сейчас полный северной решимости. — Я помогу тебе. Помогу поговорить с братом. Мы найдём способ. Лазейку, зацепку. Хоть что-нибудь! — она сказала это в сердцах, с таким пылом, словно готова была прямо сейчас, силой русалочьей ярости, разорвать ткань этого проклятого подпространства и вытащить оттуда его брата за шиворот. Лисс посмотрел на неё — на это хрупкое, разукрашенное ракушками существо с глазами, полными огня, и с кулаками, сжатыми от беспомощности. И он мягко улыбнулся. Это была не та язвительная, колючая улыбка, к которой он обычно прибегал. Это была улыбка, полная какой-то древней, выстраданной нежности. — Спасибо, Жемчужинка, — произнёс он, и его голос был тёплым, как песок на отмели в летний полдень. — Это... дорогого стоит. Но, — он поднял палец, прежде чем она успела возразить, — запомни одно простое, но вечно игнорируемое героями правило: сначала спаси себя, а потом уже думай о спасении других утопающих, особенно если они утопают в безумии посреди магического кармана реальности. Нельзя тащить на себе утопающего, если сам идёшь ко дну. Это не героизм. Это — статистика, и очень редко — удачный поворот сюжета. Гвен надула губы, явно не соглашаясь с этой сухой логикой. —Но я же не утопаю! Я... я в процессе! —Процесс утопления, дорогая моя, — парировал Лисс, — редко анонсирует своё начало громкими фанфарами. Обычно он начинается с того, что ты слишком много думаешь о чужих проблемах и забываешь проверить, не заполнились ли твои собственные лёгкие водой. Или, в твоём случае, — он многозначительно посмотрел на портрет, прислонённый к дереву, — не превратилась ли ты в вечную спутницу джентльмена, чьё главное умение — выглядеть трагично. Сначала — гном. Потом — выход. Потом... потом, может быть, мы с тобой устроим самое вежливое и сюрреалистическое вторжение в личную трагедию моего брата, какое только видел этот и другие миры. Он сказал это с такой лёгкостью, словно предлагал не штурмовать цитадель безумия, а сходить на пикник. Но в его глазах Гвен прочла искреннюю благодарность. Он не отмахивался от её предложения. Он просто откладывал его на потом, как откладывают самый вкусный кусочек пирога, чтобы растянуть удовольствие. Или, в данном случае, чтобы дать пирогу хоть немного остыть, ибо тот явно был с пылу, с жару и мог сильно обжечь. Гвен, хоть и не совсем удовлетворённая, смирилась с такой расстановкой приоритетов. Она кивнула, всё ещё надувшись, но уже без прежнего жара. Она украдкой разжала кулак и посмотрела на маленькую жемчужину, лежавшую у неё на ладони. Она была идеально круглой и переливалась в свете светлячков. Гвен сжала её снова. Может, это и была её личная «вода», которая угрожала заполнить лёгкие. А может, просто ещё одно напоминание, что даже в самых тёмных глубинах можно найти что-то прекрасное, если знать, где искать. А над ними безлунное небо продолжало своё безучастное дежурство, словно гигантский, усыпанный звёздами потолок в приёмной у вселенского бюрократа, куда они попали без талона и с крайне размытой формулировкой причины визита. Они нашли гнома на третий день, если понятие "день" имело какое-либо значение в месте, где единственным источником света были вечноцветущие вишни и золотые светлячки, да искусственное солнца. Нашли они его, что характерно, по звуку — яростному, отточенному веками ворчанию, доносящемуся из-за холма. — ...и какая же это, к дышлу моего деда, кладка?! Никакой сцепки! Сплошная эстетика и надежда на лучшее! Это же не стена, это предсмертная записка каменщика! Когда они поднялись на холм, взору их предстало зрелище, способное вогнать в ступень любого архитектора. Гаррен стоял посреди поляны, окруженный грудой тщательно подобранных камней, и с яростью истинного профессионала указывал коротким пальцем на участок безупречно ровного зеленого газона. — Он... разговаривает с ландшафтом? — невероятно прошептала Гвен. — Нет, — с легкой улыбкой ответил Лисс. — Он ведет переговоры с реальностью. И, судя по всему, проигрывает. Гаррен обернулся на их голоса. Его борода была перепачкана розовой пыльцой, а в глазах горел знакомый огонь сварливого вдохновения. — А! Нашли время! — проворчал он. — Гляньте-ка, что эти местные бездари называют "естественным рельефом". Я тут пытаюсь возвести фундамент для приличного убежища, а оно все время норовит стать то садом, то прудом с карпами! Лиссандер подошел ближе, изучая гнома и его невидимый стройпроект. —Вы пытаетесь навязать логику месту, где главный архитектор — мечта, подпитанная безумием, — заметил он. — Это все равно что учить рыбу летать. Бесполезно, но за наблюдение спасибо. Тем временем Лисс отошел в сторону. Его уши совершали медленные, веерообразные движения, а взгляд скользил по окружающему пейзажу с привычностью человека, который провел здесь достаточно времени, чтобы изучить каждую трещинку в этом фасаде реальности. — Ну что, о великий знаток этого сумасшедшего дома? — обратилась к нему Гвен. — Придумал, как вытащить нас отсюда? Лисс закрыл глаза, его пальцы слегка подрагивали, будто перебирали невидимые нити. —Есть способ, — произнес он наконец. — Но он потребует точности и тишины. — Он открыл глаза и посмотрел на Гаррена. — Ваше ворчание, друг мой, как ни странно, оказалось полезным. Оно создает вибрации, которые этот мир пытается поглотить. Я все это время слушал, как пространство откликается на разные звуки. Он провел рукой по воздуху, и там, где прошел его палец, на мгновение проступил слабый серебристый узор. —Это место — как клубок спящих змей. Нужно найти правильную точку, чтобы его развязать. За столетия наблюдений я изучил его ритм. Знаю, когда ткань реальности здесь истончается. Есть место неподалеку — там, где плачут камни. Они помнят настоящий мир. Если сыграть там правильную мелодию в правильный момент... Гаррен поморщился. —Камни? Плачут? Мелодия? Звучит как бред сивой кобылы в лунную ночь. Где расчеты? Где чертежи? — Расчеты? — Лисс мягко улыбнулся. — В том-то и дело, уважаемый гном, что здесь никакие ваши расчеты не работают. Только чувство ритма. Только знание того, когда мир вдыхает и когда выдыхает. Я — хранитель этого места. И как хранитель, я знаю его слабые места. Не те, что ломаются, а те, что... зевают. Он повернулся к Гвен. —А твоя русачья природа поможет нам не сбиться с пути. Ты чувствуешь течения — даже здесь, где нет воды. Ты сможешь почувствовать течение реальности. Решение было принято. Не самое гномье, не самое практичное, но пахнущее тем особенным родом безумия, который иногда — совсем иногда — оказывается мудрее всякой логики. И пока Гаррен с недоверием поглядывал на "плачущие камни", а Гвен прислушивалась к несуществующим течениям, Лисс уже вел их тропой, которую знал как свои пять пальцев — тропой хранителя, слишком долго жившего в клетке собственного долга. Тропа, которую вел их Лисс, оказалась не тропой в привычном понимании. Скорее, это было последовательное избегание определенных мест: там, где вишни цвели слишком ярко, они делали крюк; где светлячки танцевали слишком синхронно — меняли направление; где воздух пахнет не просто ничем, а настойчивым, навязчивым ничем — ускоряли шаг. — Мы идем от всего самого интересного? — поинтересовалась Гвен, чья русалочья натура начинала тосковать по хоть какому-нибудь значимому ориентиру. —Мы идем от всего самого... устойчивого, — поправил Лисс. — Чем красивее и законченнее пейзаж, тем глубже он впаян в эту реальность. Нам же нужно найти дыру в обоях. Наконец они вышли на пустырь. Не живописный пустырь, полный поэтического упадка, а унылый, скучный клочок белизны, на котором даже вишни росли как-то нехотя, а светлячки перелетали с места на место с видом офисных клерков в пятницу вечером. И в центре этого белого безразличия лежал Ключ. Он лежал так, что его почти нельзя было разглядеть, если бы не легкое свечение бирюзы и не выражение глубокой личной обиды, которое, казалось, исходило от его изящных деревянных форм. Он выглядел так, будто его не просто обронили, а предали, оставив в самом невзрачном уголке мироздания. — Ну, конечно, — пробормотал Лисс без особого удивления. — Он всегда так делает. Впадает в истерику, когда его используют не по назначению. Открыл дверь в личное горе — и теперь демонстративно валяется здесь, требуя извинений. Гаррен, практичный, как молоток, смотрел на ключ с глубоким подозрением. —И этот... капризный кусок дерева должен нас спасти? — его голос выражал всю глубину неверия гномьей расы к чему-либо, что не могло служить хорошим скребком для ботинок или, на худой конец, зубочисткой. —Не он, — терпеливо объяснил Лисс, поднимая ключ с видом человека, подбирающего обиженного котенка. — Он — отмычка. А замок... — Он обвел рукой скучное пространство. — ...это сама скука. Королева Беелена создала эти миры на пике эмоций — боли, ярости, отчаяния. А где есть пик, там есть и спад. Это — ее спад. Место, куда сливается вся энергия, когда пейзажам надоедает быть прекрасными, а монстрам — безумными. Здесь реальность так устала от самой себя, что готова распасться на атомы от одного неверного взгляда. Гвен огляделась с новым пониманием. Да, здесь было не так как везде. Здесь было тоскливо. — И что же, — спросила она, — мы просто... вставим ключ в скуку? —Примерно так, — Лисс подошел к участку, который был ничуть не скучнее остальных, но, видимо, обладал неким особым, известным только ему, качеством предельного уныния. — Видишь ли, чтобы открыть дверь, нужен замок. А чтобы создать замок... нужно хотя бы минимальное напряжение. Желание быть запертым. Здесь его нет. Здесь все равно, а ключ... — Он поймал на ладони легкое сияние бирюзы. — ...это крошечный кусочек тоски по чему-то настоящему. Даже такой маленькой искры достаточно, чтобы эта апатия ненадолго вспомнила, что можно хотеть. Хотеть исчезнуть, стать чем-то другим. Он протянул руку с ключом к белой пустоте. И замер в нерешительности. Гвен привыкшая к нему и уже немного изучившая его настроение. Поняла что он с чем-то борется внутри. Она всегда знала, что он легко может найти гнома и эту дверь, но не делал этого играя с ней. Ему было одиноко, жители “дно болото", слишком чужие в его мире, слишком холодные. Её сердце сжалось от боли за него и его одиночество. Русалке хотелось подойти к нему и сказать “ всё хорошо, ты не один". Лиссандер повернул ключ в ничем, и ничто с неохотным хлюпающим звуком, похожим на вздох сильно уставшего призрака, согласилось стать чем-то. Белая пустота расползлась, как мокрая бумага, открыв проем, за которым находилось нечто настолько реальное, что по сравнению с ним их текущее местоположение казалось блеклой открыткой, нарисованной художником в депрессии. Там было болото. Но не то зловонное, коварное царство Беелены, из которого они с таким трудом выбрались. Это было болото-сказка. Воздух струился густой волной, пахнущей хвоей, влажной землей и цветущим кипреем. Где-то вдали, на пригорке, стоял дом Лешего — не покосившаяся избушка, а основательное, уютное строение, обвитое плющом, из трубы которого поднимался дымок, пахнущий печеными яблоками. Солнце, настоящее, теплое, золотистое, пробивалось сквозь листву, и птицы заливаются такими трелями, будто их только что лично попросили об этом сами боги хорового пения. Гаррен, чья гномья душа, веками тосковавшая по твердой земле и ясным горизонтам, издал звук, средний между рыком и всхлипом. Не говоря ни слова, он рванулся вперед и переступил порог с такой решимостью, с какой тонущий хватается за спасательный круг. Он сделал несколько шагов по настоящей траве, задрал голову к настоящему солнцу и глубоко вдохнул, словно пытался втянуть в себя весь этот мир разом. Лиссандр нежно подтолкнул Гвен и она двинулась за гномом переступая невидимую черту, но на самом пороге той стороны замерла, оглянувшись. И в этот миг дверь, эта аритмичная дыра в реальности, издала тихий, похожий на всхлип звук и начала закрываться. Лисс стоял по ту сторону. Неподвижно. Он смотрел на Гвен с такой теплой, такой глубокой и такой безнадежной нежностью, что у нее внутри все перевернулось. — Лисс! А ты? Давай же, выходи! Пока дверь не закрылась! — крикнула она, делая шаг назад, к нему. Но что-то упругое и невидимое, словно стена из теплого стекла, мягко, но неумолимо оттолкнуло ее обратно, в мир солнца и птичьего пения. Она не могла вернуться. — Я не могу уйти без брата, — тихо сказал он, и его голос доносился сквозь сужающийся проем, как сквозь воду. — Доброй дали, Жемчужинка. — Он улыбался, кидая ей свою лисью маску, которая упала недалеко от её ног, печально завякнул колокольчик на ухе. — Спасибо за тепло и за твою дружбу. Я так рад, что познакомился с тобой. Спасибо! Гвен, обезумев от отчаяния, снова бросилась к щели, пытаясь просунуть руку, схватить его, вытащить силой, но невидимая преграда была непреодолима. —Идем! Идем со мной, Лиссандр! — умоляла она, уже почти не видя его из-за сузившейся до размеров почтовой щели двери. Она увидела лишь половинку его лица, все еще улыбающегося, все еще прекрасного и обреченного. И тогда она, не думая, сорвала с пояса маленький мешочек, выхватила оттуда ту самую жемчужину — слезу, рожденную его болью, — и изо всех сил бросила ее в закрывающуюся щель. — Я найду способ! Клянусь, я найду способ! Я не забуду тебя, Лиссандр! Дождись меня! Щель захлопнулась. В последнее мгновение она увидела, как его рука мелькнула и поймала маленькую переливающуюся сферу. Потом белое пространство сомкнулось, оставив перед ними лишь обыкновенный лесной пейзаж. Ни двери, ни следа. Гвен стояла, не в силах пошевелиться, глядя на то место, где только что был ее друг. Потом ее плечи задрожали, и она заплакала — тихо, беззвучно, как плачут русалки, для которых слезы — это слишком ценная валюта, чтобы растрачивать ее попусту. И тут произошло нечто, чего она никак не могла ожидать. Гаррен, вечно ворчащий, практичный гном, тяжело подошел к ней. Он не сказал ни слова. Он просто обнял ее за плечи своими коренастыми, сильными руками и стал похлопывать ее по спине своей грубой ладонью с той неловкой, но искренней нежностью, на какую только был способен. — Ну-ну, — пробурчал он глухо. — Он же просил сначала себя спасти. Вот мы и спаслись. А уж потом... потом, глядишь, и его вытащим. Смету составить надо, план разработать... — Он не договорил, но в его ворчании сквозила непоколебимая уверенность в том, что ни одна дверь в мироздании не устоит перед упрямством гнома, у которого есть причина. И перед решимостью русалки, давшей клятву.