Пеплонутые: AU Наммуланага

От седьмого знака

одиннадцатого поколения,

Ни Гончая, ни Гуар, ни Семя,

ни Борона,

Но Рождённый Драконом

и меченый дальней звездой,

Воплощённый пришелец

под Красной Горой,

Рука, благословлённая звёздами,

берёт трижды проклятый меч,

Чтобы сжать урожай неоплаканного

дома.

«Потерянное Пророчество»

***

      — Без сомнения здесь для Вас самое место.       Наммуланага так не думает.       Как бы не был внешне приветлив имперский легионер на причале, лекарю уже по самые кончики ушей хватило «заботливого» отношения облизывающейся на чужое золото стражи Кватча, что скрутила его по указке имперской шишки в обход приказов командира, и такого же «беспокойства» на лицах корабельной команды, что не могла дождаться момента, когда все каторжники сплавятся с их судна куда подальше.       Один только сокамерник по дороге в эти дикие земли показался Наммуланаге нормальным. «Хмурый-что-п*здец» — как говорил один из лекарских покойных друзей-сангвинццев, но зато без задних мыслей о чьих-то задах и с не вписывающимся в общую расовую склонность к ворчанию — позитивным настроем.       Почему-то у Наммуланаги сложилось стойкое чувство, что больше подобных весельчаков он на этом острове не найдет. Вот не подойдёт к нему никто так внезапно в баре и не предложит дружбу до последнего вздоха. Чтоб с искренностью и смехом. Чтоб с душой. Нет.       Может быть только в иной реальности.       Да и не верил никогда блондин в подобные сказки. Враки всё это, что сангвиновцы рассказывали ему вместо историй на ночь, как только его отрубало от переизбытка алкоголя прямо на мешках с хмелем. Неудобная до синяков на боках «перина», но спалось на ней в окружении магов-пьяниц столь сладко, что соломенная койка в церковном приюте в сравнении казалась обиталищем выводка остроигольчатых ежей. А гамак в каморке помощника городского целителя тем более — Дагоновой дыбой.       Хотя в трюме Наммуланага выспался очень даже хорошо. Возможно, сказалась уверенность в безопасности собственной добродетели и обещание Джиуба разбудить его, если что серьезное.       И ведь разбудил, когда парня одолели очередные кошмары. Будь они неладны, снятся ему с самой первой ночи в море.       Такой вот невольник-по-понятиям Джиуб. Жаль им не по пути. Наммуланага имперским приказом посылали прямиком в здешнюю торговую столицу, а одноглазый данмер хотел пройтись по пустошам прежде, чем решить что делать дальше со своей свободой.       А вот у Наммуланаги дарованная императорским указом «свобода» имела лишь мнимый характер. В Балмору к некоему Каю Косадесу посылали явно не просто чаи гонять. Несправедливо!       Наммуланагу подставили. Наммуланагу закабалили. Наммуланага с этим мириться не собирался.       Не покидающее чувство одиночества, что преследовало его с младенческого возраста, не утихало ни на миг.       Легионер на пристани улыбается. Да.       Чиновник канцелярии приветлив. Да.       Ему даже дали денег на первое время. Да.       Но всё это было лишь одной большой ловушкой, что готова была схлопнуться над его блондинистой головой в тот самый момент, как его приметит тот самый получатель пакета.       Весь мир для Наммуланаги один большой враг. Точнее его гнилое общество. И ещё лицемеры.       Каждому всегда будет что-то надо. Но никто не позаботится о нем в ответ в случае чего.       Так почему блондин вообще должен слушаться чьих-то указаний?       Его объявили свободным мером? Объявили.       Вот и пусть отвалят.       Пакет для Кая Косадеса утапливается поглубже в болото рядом с тайником страдальца Фарагота. А Наммуланага без тени угрызений совести садится с его деньгами и кольцом в гигантскую блоху до Балморы под бдительным оком имперской чернокожей шпионки из трактира, что была свято уверена в своих «мастерских» способностях к скрытности.       Только вот на первом же привале транспортного каравана на середине пути меж городами один из пассажиров бесследно исчезает.

***

      Наммуланага скрылся от караванщиков, перебравшись по горам до самого центра Молаг Амура.       Или как эти лавовые озера через каждые полшага назывались на купленной у трактирщика карте?       Самый малообжитый регион на всем Вварденфелле. Шанц наткнуться на жителей — минимальный. Даже бандиты и изгои эти земли обходили стороной, молясь предкам, чтоб пронесло.       Что именно пронесло — пьяный в дупель разведчик Дома угостившему его выпивкой блондину-соседу по месту в блохе-переростке не уточнил. Про то, что за «Дом» такой — тоже.       Возможно, лекарю стоило подробнее расспросить того данмера о здешней неприветливой местности. Но Наммуланага услышал триггерные — безлюдно, неприветливо, сложно добраться. И это всё, что ему было нужно для розовой мечты о лачуге отшельника в месте, где до него не смогут дотянуться имперские шавки.       Вот прямо сейчас его глаза особенно чувствуют всю «розовость» того стекла, через которое он смотрел на мир, придумывая этот план. Чувствуют. Острые осколки.       — Тебя как, бл*ть, на Великое Кострище занесло, молодняк окаянный?       О! Может быть его даже спасут сегодня. А то припасы быстро исходили на нет, чего уж там говорить про воду в бурдюке.       Лицо старого данмера в хитиновой броне и с упругим луком наготове выражало все степени неприязни месте взятые.       А может быть не спасут, а ограбят. Снасильничают и убьют.       Хрен знает этот ублюдочный тотализатор его невезучей жизни — что выпадет на этот раз?

***

      Выпал джек-пот.       Его не убили, не надругались и не ограбили.       На него наорали, оттаскали за ухо, обозвали тупым чужеземцем-полукровкой и потащили за собой в единственное на всю округу поселение неприветливых туземцев-кочевников.       В лагере Эрабенимсун его неожиданного спасителя приняли с почестями, как уважаемого мастера. Из перешептываний местных — эшлендеров — блондин и узнал, что хмурый дед оказался местной неуловимой знаменитостью. Какой-то грандмастерского уровня лучник, великий учитель меткости и путешественник-приключенец. Не хватало Миссуну Акину для полного комплекта мужика-мечты только шестизначного счета в банке Имперского Города и отдельного очерка на страницах Вороного Курьера. Но седому эшлендеру до почестей было искренне безразлично и обыденно, хоть от них отказываться старик не спешил.       По просьбе Акина им наполнили бурдюки с драгоценной в этих местах водой и даже выделили место в недавно освободившейся юрте, чей хозяин скоропостижно «скончался от глупости».       Единственной неприятностью стало краткое недопонимание кочевниками роли сопровождавшего их кумира полукровки. Наммуланагу предлагали отмыть пылью и пытались сунуть в руки подозрительного назначения мази, от чего тот, будучи догадливым-малым, ощетинился на чужую «помощь» ядовитой змеёй, отрицая свою причастность к подобного вида работникам «личных» услуг и с гордостью объявляя свое лекорьское призвание.       В ответ получив только глумливый смех и оскорбительное «занимающийся женским ремеслом подобие мужчины».       Но Акину на новость о неподобающей профессии своей «приблуды» было плевать в той же манере, что и на почести. То есть сам факт он игнорировал, а удобствами пользовал.       Как говориться: «умеет лечить, а не отстреливать гуарам тело-жопы из лука — и батат с ним. Зато мазь какую от суставов вовремя сварганит и платить не надо — уже должен за спасение».       Наммуланага, в общем то, роли личной няньки для престарелого героя противиться не собирался. В плотском плане его не рассматривали, труд — уважали, а на предложение временного взаимовыгодного сотрудничества ответили согласием.       Ну, чем не хороший расклад карт? У блондина даже на пару минут проскользнула мысль, что ему в кой-то веки улыбнулась удача.       А потом его среди ночи разбудил звук падающего замертво тела на застеленный шкурами пол. Рядом в свете углей почти потухшего костра валялся неприятной наружности эшлендер (благо, со штанами на месте), в то время как старик ловко спрятал в рукав второй не использованный дротик.       — Снотворное. Не труп. — отозвался Миссун на ошарашенный взгляд полностью проснувшегося лекаря. — Но хотел сделать трупами нас. — а потом с отвращением сплюнул на угли. — Так и знал, что в племени этом что-то неладное твориться. Юрты пустыми просто так не становятся. Переворот поди кто устроил, а мы тут как тут. Занервничали видно, что я прознаю и остальным племенам донесу. Уходить от сюда надо, да потёмками.       Врагом самому себе Наммуланага не был, потому ёрничать не стал, и как было – заспанный да лохматый двинулся за старым лучником подальше от бедового племени, оставляя то наедине с их невзгодами.       Решать чужие проблемы — себе дороже. Этому блондина научила тяжёлая жизнь и участь никому не угодного сироты-полукровки. Раскрой ты кому душу и в неё тут же без зазрения совести плюнут так ещё и потопчутся. Или, ещё хуже, сначала привяжут эмоционально, а потом банально сдохнут по неосторожности, оставляя тебя вновь в одиночестве.       Но в ещё более болезненно ощутимом, ибо сладость тёплых отношений уже была испробована. Только никто более тебе её дарить не собирается. Закатай губу и сдерживай слёзы.       К Миссуну Акину он тоже привязываться не собирался. Всего на всего временные взаимовыгодные отношения защитник-целитель. А потом, как встанет на ноги — распрощаются да в разные стороны.       Так они и «кочевали» от эшлендеровской стоянки к стоянке, от пещер к относительно безопасным даэдрическим развалинам, от пепельных гор к сочной креш-траве под ногами. А в одном из расположившихся стоянок близ тельванского «каменно-грибного», как его описал старик, города Наммуланаге удалось выторговать у знахарки безопасные красящие травы и способ их применения.       Теперь он мог, без риска быть примеченным имперскими соглядатаями, прошмыгнуть ненадолго на рынки оседлых городов, собрав темные, словно мазут, локоны в тугой пучок, скрывая, что длину, что истинный цвет.       На одном из таких рынков лекарю удалось найти полный набор алхимического оборудования, кроме той потрескавшейся ступы, что была куплена ещё в Сейда Нине. Паскудного качества — но на безрыбье и грязе-краб рыба.       Наммуланага не часто обращал внимание на течение времени, выбросив выданный в канцелярии дневник «переселенца» для ежедневных записей в ближайшие кусты, даже не черкнув на свежих страницах ни одной записи. Да и по погоде на острове сориентироваться было практически невозможно — каждая область обладала собственным устоявшимся климатом, слабо меняющимся в зависимости от времени года.       Только благодаря Акину, обмолвившемуся о завершившемся полном цикле созвездия Змея, до лекаря дошло, что прошёл уже целый год их бесконечного пути без места назначения.       А оно, как оказалось, было.       — Это Фаласмарион. — указал Миссун на открывшуюся за серыми горами высокую постройку, напоминавшую ровную насыпь выточенных камней с домами на вершине, но на деле оказавшуюся крепостью с наклонными стенами. — Здесь я обычно медитирую, анализируя всё произошедшее со мной за весь звездный цикл путешествия. Наверху есть круглая хижина, там и остановимся.       Когда они добрались до верхнего яруса, преодолев полуразрушенные ступени, лучник уверенным шагом направился в сторону самого высокого здания, обозвав то Арочным Залом.       — В этом зале много места и переполняющая его магия пропильонов хорошо сохраняет вещи и продукты. Припасы можно оставить…       За открывшейся дверью старому данмеру и его молодому «помощнику» показалось просторное помещение с двумя переливающимися магическим светом обелисками в окружении розоватых, прозрачных камней по бокам и на потолке.       Зал показался Наммуланаге весьма завораживающим местом, только вот что-то в нём явно насторожило Акина до схмурившихся в подступающем подозрении седых бровей.       — Сдаётся этому старику, не мы одни решили осесть здесь в этом году. — с недовольным смирением сделал беспричинные выводы данмер, захлопывая двери прямо перед носом у ничего не понимающего целителя. — Сейчас проверим мою хижину. Если там чисто — баррикадируешь дверь и сидишь тише камней, ниже полей. Откроешь только мне, по голосу. Если не вернусь спустя сутки — хватаешь манатки и уносишь ноги, не оглядываясь.       Наммуланага так и не понял, чем могли так испугать бывалого воина парочка горящих алых свечей у входа в Зал.

***

      Всё, спасибо Акатошу за пригляд, обошлось без срочного побега, а из ран у вернувшегося из основного корпуса крепости Акина были разве что ожоги от электрических заклятий.       Уже потом подлатанный старик-лучник поведал Наммуланаге во всех подробностях о здешней островной напасти — именуемой Шестым Домом. И о том, как распространяемая их безумным лидером и последователями хворь губительна для того несчастного, коему не повезет её подцепить. Да строго-настрого наказал к хворовым на выстрел стрелы не подходить, а если кинуться — бежать сломя голову, или бить с далека и, желательно, в сердце. Ибо отсутствие мозга этих чудовищ мало останавливало.       Жить в той же крепости, где совсем недавно бродили последователи безумного культа — то ещё испытание для психики, но всё ещё куда лучше, чем переполненные сальными взглядами жилые города и имперская длань, клешнями давящая на кадык.       Наммуланага вновь не стал жаловаться, и принял сложившийся уклад как данность.       Миссун только и делал, что медитировал, пока мнимый брюнет занимался своими делами, собирая вблизи крепости все примеченные глазом травы да смешивая из тех всё новые и новые варианты разномастных припарок. Как только съесные припасы у них заканчивались, лучник уходил в ближайшую деревню за новыми, а также приводил с собой то пару, то тройку больных чем-то менее пугающим, нежели моровой корпрус, сельчан.       Наммуланага их, естественно, лечил. А они потом повадились разнести по окрестностям весть о «гениальном» целителе подле уважаемого путешественника, от чего Фаласмарион всего через пару месяцев из забытой крепости и личного перевалочного пункта эшлендерской знаменитости превратился в место постоянного паломничества за удивительным излечением от почти всякой хвори и раны. Набожные приписывали ему благословение то от безграничной милости Матери Морровинда, то от яркого ума Хранителя Тайн, то от незримого пригляда Воина-Поэта.       Как бы его полученный потом и кровью опыт и талант не принижали несуществующими благословениями подозрительно во всем идеальных живых богов, лекаря интересовала только полученная взамен плата, за которую можно было и стерпеть недалёкость жителей диковатой земли. Особенно после того, как Акин долго плевался на абсурдность всей этой истории с мнимыми богами и ратовал за здравомыслие не поддавшихся чужой лжи эшлендеров.       Наммуланаге носят новые ингридиенты со всего острова взамен на услуги — и он этим вполне доволен. А конфликты мировоззрений, пожалуйста, мимо него.       Недоволен был только Миссун, чью медитацию в тишине каждый раз прерывал новый поток Наммуланаговских пациентов. От чего старик однажды закончился терпением и «вежливо» посоветовал лекарю перебазироваться из хижины в Зал Пропильонов.       А Наммуланага и не против. Звон обелисков бодрил и настраивал на рабочий ритм. А если и надоедал, то камни те всегда можно было отключить на время, хорошенько треснув по фокусирующим розоватым самоцветам дубиной. Те отключали подачу энергии на двенацать и более часов, позволяя выспаться уже в полной тишене, покое и… одиночестве.       Не то чтобы Акин совсем перестал с ним общаться. Наммуланага всё еще приносил ему мази от суставов и укрепляющие зелья. Но целитель хорошо мог ощущать те моменты, когда люди начинали от него отдаляться. Возможно старик посчитал, что взятый им под ответственность молодняк уже вполне хорошо устроился в жизни и получил достаточно прочную почву под ногами, так что пригляд тому более не требовался.       Поэтому однажды и ушел в очередное путешествие длинной в цикл созвездия Змеи, оставив родившегося под этим самым знаком лекаря в крепости одного. Благо хоть записку оставил, да свиток Вмешательства Альмсиви на крайний случай. Как бы на недо-божеств старик не плевался, а удобствами храмов всё равно пользовался. Так ещё вручил в руки крепкий костяной кинжал и посоветовал нанять воина для защиты из числа излеченных пациентов. Чтоб имел долг жизни да гнили в душе не прятал. Как именно Наммуланаге разглядеть гниль в чём-то столь эфемерном, как душа, парень был без понятия. Он умел читать лишь выражения лиц и энергетику. Но этого, по идее, было вполне достаточно.       Только вот за целый цикл подходящего кандидата на роль «вышибалы» при «благословенном Альмсиви целителе» этот самый целитель так и не нашел, находя в каждом потенциальном защитнике не вписывающийся в концепцию «безопасного напарника» изъян. Кто был слишком мрачен, а Наммуланаге по уши хватало и свое угрюмости, куда ещё? Кто-то требовал непомерную плату, считая, что у столь знаменитого на пустошах лекаря должны горы золота в карманах валяться. Кто это самое несуществующее золото пытался втихую найти да прикарманить, а не найдя ничего ценного, пытался прикарманить уже самого лекаря в рабство. В таких случаях спасал свиток Вмешательства и уже знающая его по рассказам жителей стража Маар Гана, без вопросов сопровождавшая его до крепости и силком скручивавшая неудачливых работоргоцев если те не успевали скрыться. Рабство всё ещё разрешено, но трогать лекарей (особенно коренной расы) было зазорно повсеместно в большинстве Домов. Редоранцы рабство так и вовсе не жаловали. Точно также Наммуланага разбирался и с охочими до его тела наглецами, что воспевая красоту лица, лезли с вполне понятными мотивами лобызать воспеваемое. Скромных мнимый брюнет отсылал одним отказом, на наглых спускал стражников, что за хорошие зелья от ран и хмельной головы готовы были раз в месяц-другой совершать поход до скрытой горами крепости.       И если подумать — то и нужен ли был Наммуланаге наёмник с такой хорошо отработанной схемой?

***

      Как оказалось — нужен.       Ибо в последнее такое «вмешательство», покупающий красящие травы и новый свиток целитель заприметил на окраине редоранской деревни возле порта Силт Страйдера смутно знакомую редгардку в сопровождении несколько неуверенного в себе молодого парня. Данмера. А потом в крашеной голове резко щёлкнуло, и имперская шпионка узналась очень легко.       Его или искали, или нашли замену пешки в их «загадочном плане» и теперь прицепили к тому соглядатая в качестве «напарницы». Хотя что там для Наммуланаги может быть загадочного, когда он вдоволь наслушался от эшлендеров пророчеств о возвращении воплощения их великого воина-героя-правителя.       Империя хотела получить власть над слабоконтролируемой провинцией. Чем подставной герой-спаситель не тянул на катализатор крушения стабильного правления неудобных живых богов?       В Фаласмарион пришлось возвращаться в одиночестве. И вспоминать подзабытые за пару лет заклинания Усмирения и Приказа гуманоду.

***

      Больше в город он не наведывался, распространив среди захожих пациентов весть, что за свои услуги теперь принимает не только травы и одну формальную монету, но и съестное.       Небольшой мондраж о том, что имперских прихвостней может заинтересовать целитель-отшельник, живущий в данмерских развалинах, ещё немного побередил и так расшатанные нервы, но спустя полгода тишины — практически отступил. Миссун всё ещё держался от Наммуланаги на расстоянии давних знакомых, предупреждая о своем возвращении знакомым тройным постукиванием по двери и молчаливым кивком в приоткрывшемся проёме. А Наммуланага в ответ всё также молча приносил зелья тому в хижину, не желая навязываться старому меру на отвлекающие разговоры.       Ничего. Наммуланага привык к одиночеству. Даже когда Зал полон больных, а первый хороший знакомый на неприветливой земле сидит буквально в соседнем здании.       Тишина и покой. Тишина и покой.       Пациенты.       Тишина и покой. Тишина и покой.       Пациенты.       Прямо как в старой лечебнице в Кватче.       Тишина и покой. Тишина и покой.       Пациенты.       Тишина…       — Молю… у меня больше не осталось надежды…       И пациенты.

***

      Юноша в тяжелом состоянии постучался в дверь его клиники примерно на середине цикла Змеи и в полное отсутствие других больных в крепости. Потому не было у Наммуланаги рядом тех, кто мог бы сразу предупредить юношу о подозрительной схожести гнойных язв и пятен на коже приблудившегося с печально известной хворью с Красной горы родом. Лекаря волновало больше не происхождение ран больного, свалившегося зимним сиродильским снегом наголову, а его личность. Ибо был это тот самый застенчивый данмер из Маар Гана.       И холодный пот прошибал спину от мыслей о том, как близко сейчас к крепости могла находиться его спутница.       Не теряя свойственного его профессии самообладания, Наммуланага последовательно промыл раны водой из рабочего! колодца на улице и перебинтовал обработанными зельем бинтами. И пока юноша выполнял обязательную последовательность первой помощи, словами не забывал расспрашивать впавшую в полубред имперскую сошку о делах насущных и чересчур уж волнующих.       — Где твоя подруга, мутсэра? — Наммуланага ко всем своим данмерсеим пациентам обращался именно таким высокопарным слогом. Он уважал их страдания, которые приходилось переносить больным. И даже если те покрывали его ругательствами, реагируя на боль. И даже если не верили, что молодой юноша может достойно разбираться во врачевании. Так что и имперский прихвостень, которому не повезло вовремя осознать свою жалкую роль в чужом спектакле, или которому просто напросто не хватило духу сбежать, тоже имел право получить свою долю уважения. Ибо тот терпел боль от которой не мог скрыться.       Которая его рано или поздно погубит.       — Моя… подруга? — заплетается язык в чужом рту.       — Бойкая редгардка, мутсэра. — уточняет мнимый брюнет.       — Э…Элон? Она… она… они… — поняв, о ком его расспрашивает лекарь, лицо данмера по началу исказилось замешательством, быстро вспыхнув горьким ужасом. — Они убили её! Прямо в этой пещере! Проклятое Илуниби! Зачем Кай вообще нас туда послал?!       Данмер забился на койке в припадке, с неестественной силой отмахиваясь от пытающегося его усмирить целителя, едва не отправив того в беспамятство одним хаотичным махом руки.       — Жуткие ироды! Уроды! Чудовища! Алые свечи! Щупальца и гной! Они заразили меня по ЕГО приказу! И даже зелье не помогло! Старый маг разводит руками! А мне что прикажете делать?! Они сказали прийти к НЕМУ, вот я и пошел! А ОН меня отослал! Сказал, что я пришёл неподготовленным! Что за бред? Зачем тогда было звать?! Зачем было заражать?!       Полностью провалившись в попытках утихомирить бредящего руками, Наммуланага использует на забинтованном участке кожи касание Усмирения гуманоида. Тело мера застывает на месте в выгнутом дугою состоянии, а потом расслабляется на койке измученной тряпкой.       Если его догадки верны — сам Наммуланага теперь в большой опасности. Если ему не повезло заразится, то в его закромах вряд ли найдётся панацея от божественной болезни.       Лекарь в меланхоличном приступе безысходности садится на пол возле кровати больного, подпирая ладонью лоб. Даже если его руки все в вирусе, лекаря уже не спасёт простая гигиена и правило «не трожь лицо грязными руками».       Крашеные темные локоны неприятно липнут к вискам, и парень сглаживает их ближе к макушке медленным движением, чтобы тут же замереть на месте, узрев широко распахнутые очи больного, чья голова, игнорируя заклинание, повернулась прямо в его сторону.       Наммуланага не шугнулся только из-за полного отсутствия сил, продолжая также в ответ смотреть на изуродованного данмера не моргающим взглядом.       Больной ещё несколько долгих секунд пялится на лекаря, а потом неестественно спокойным голосом выдаёт:       — Неревар?       Не то чтобы Наммуланаге резко стало страшно.       Ему нахрен ОЧЕНЬ СТАЛО СТРАШНО в тот момент.       Лекарю в Маар Гане как-то поведали байку о том, что Шармат умеет наблюдать за миром глазами заражённых его проклятием. Но чтобы он ещё их языки пользовал…       Произнесённое имя крашеному брюнету не предвещало ничего хорошего. Дагот Ур или поймал кратковременное помутнение и видел своего современника в любом лице, а позже не придаст примеченному смертному большого значения. Или поймал серьезное помешательство, и Наммуланаге желательно с острова побыстрее бежать, рискуя быть схваченным имперскими властями. Зато не чьей-то когтистой рукой зла.       Только бросать обжитое за два года с лишним место искренне не хотелось. Выжидать у моря погоды — рисковать жизнью и здравомыслием. Надо было всё же уходить. Только вот сразу, как только он предупредит Акина о новом уровне небезопасности стен Фаласмариона.       Только вот старик опять свалил, оставив только записку! На этот раз даже не предупредив!       Наммуланаге его теперь дожидаться, рискуя шкурой? Эшлендер ведь вряд ли ответный свиток с предупреждением прочитает. Даже если целитель тот к двери кинжалом пригвоздит.       Невнимательный, ворчливый, старый дед!       Наммуланага не мог бросить его на произвол судьбы, когда тот буквально вытащил его из пепельной грязи.       Осталось только надеяться, что Ужас Вварденфелла не помнит арочный зал каждой крепости досконально, чтоб сразу понять — где искать.

***

      Заражённый данмер-шпион успел испустить дух за то короткое время, пока Наммуланага мотался к пустующей хижине Акина и обратно. Лекарь закапал пепел от сожжённого трупа подальше от крепости в более менее не каменистую землю и поставил чуть отличавшийся от других по цвету булыжник поверх. Хоть какое-то обозначение для тех, кто не хочет случайно пройтись по чьей-то могиле. Хотя кто в их время смотрит под ноги, различая по цвету гальку на дороге?       Все смотрят вверх, дабы проблема с неба не спикировала. Ну, или не обгадила, на крайний случай.       Вместе с трупом лекарь сжёг и саму кровать, всё пользованное бельё, собственную мантию и бинты. Зал Пропильнов был начисто убран и обработан обеззараживающим раствором. Сам Наммуланага влил в себя кучу разнообразных средств от моровых болезней и даже искупался в подогретой на костре ванне с растворенными солями пепла и проглотил целый бочонок скрибового желе, чуть не вывернув содержимое желудка на свет Акатошев.       Спустя неделю никаких изменений в самочувствии Наммуланага не ощутил и выдохнул с облегчением.       Теперь в его повседневные лекарские привычки вклинился обязательный утренний и вечерний обход помещения с новым распылительным приспособлением, коим Наммуланага разбрызгивал концентрированный раствор солей пепла в воде. Хоботок никс гончей с прессом на ножке хорошо справлялся со своей работой, и теперь в клинике ежедневно стоял терпкий запах соленого моря, перебивавший даже общий припах запаса целебных трав.       В последнее время поредевшие пациенты на новые «духи» целителя не жаловались, а уже сталкивающиеся с подобной бедой — одобрительно подбадривали, хваля предусмотрительность «Святого целителя».       Но как бы ни был оптимистичен факт меньшего наплыва больных, означающий, что, возможно, труд Наммуланаги и его советы хоть как-то повлияли на общую ситуацию в области, а может они не успевали добраться вовремя, уменьшение посетителей подводило и к постепенному истощению запасов как еды, так и целебных ингредиентов. С деньгами у Наммуланаги дела после его перехода на бартер не спорились. Да и наведываться в город он всё ещё побаивался, не уверенный в том, угомонились ли Клинки после потери уже второй «мессии» под их руководством.       Потому каждого пациента он встречал с нескрываемой радостью, рассчитывая, что те, даже если у них не будет чем оплатить лечение, хотя бы распространят по Маар Гану слух, что здешнему «Святому» не помешало бы безвозмездно пополнить запасы. Конечно, был риск засветится перед Храмом, но раз уж те так долго не приходили по душу нового «Святого», то значит не так уж им он был нужен. Самоуспокоение помогало. Но Наммуланага всё равно не терял бдительности.       Как и в случае с последним пациентом, что постучался в его дверь в особо «прибыльный» месяц.       За дверью в тот день в очередной раз поднялась воющая пепельная буря с предвещающими мор красными хлопьями.       Из-за всей этой пакости Наммуланаге пришлось закупорить ставни узких оконец лишними тряпками, дабы заразный пепел не проник в лечебницу. Так какого же было нежелание блондина откупоривать такую же забитую тканью дверь, когда в неё постучались с силищей двухметрового орка. Мощные удары сами по себе не способствовали чувству уверенности, но на совесть давила лекарьская клятва помогать всем, кто нуждается в исцелении. Да и не стал бы обычный бандит или приключенец стучаться в дверь старой данмерской крепости. Первый бы выбил, второй – судорожно подёргал за ручку.       Так что пришлось подавить недовольное бурчание и вытащить все тряпки из щелей, отворяя замки.       Чтобы еле успеть поймать навалившегося на него обморочного мужика в одной только выцветшей красной робе.       Данмер был высок, словно чистокровный альтмер, лёгок, как тонкокостные босмеры, и совершенно не подавал признаков жизни. Если бы не редкие движения грудины и слабый пульс, Наммуланага бы приписал того к свежим трупам.       А ещё на лице незнакомца красовался выраженный горбатый нос. Таких лекарь не наблюдал даже у самых страхомордых орков. Здесь же «особенность» строения переносицы, наоборот, подчёркивала у мера аристократическую угловатость профиля лица.       Которая совсем уж не соответствовала босяцким обноскам на плечах бессознательного гостя.       Осмотрев тело на наличие ран, переломов и ядовитых укусов, подворачивая рукава с подолом чужой мантии до самых срамных мест и торопко глянув и те на наличие дибелловой проказы, целитель не нашёл никаких явных признаков воспалений, гноя или болезней.       Единственное, что беспокоило Наммуланагу, это нездоровая худоба до выступающих на грудине ребер, сухость мышечной ткани и глубокие темные круги под глазами. А это были яркие признаки продолжительного голода и обезвоживания.       В чужую пространственную сумку не было толку заглядывать, там точно могли быть любые личные вещи, но никак не еда.       Перед ним на кровати лежал тот, в кого мог превратиться Наммуланага, не найди его старик Акин вовремя. Полностью истощивший себя путешественник.       Что же…       Им обоим несказанно повезло найти помощь в неожиданных местах.

***

      Незнакомец проснулся незаметно.       Три дня он пролежал неподвижно, пока Наммуланага кормил его через тростниковую трубочку жидким бентамским бульоном. Благо, как только буря закончилась, в Фаласмарион наведался один из пилигримов Маар Ганского Храма с припасами. Так что себя и пациента было чем кормить и в будущем делать припарки.       Но припарки могут понадобится уже самому лекарю, если его подопечный и дальше будет столь пугающе пробуждаться, беззвучно поднимаясь с места, словно сиродильский вампир с алтаря.       — Тц! Не вставай так резко. Твой ослабленный организм не скажет спасибо внезапной встряске. — пожурил Наммуланага очнувшегося, отложив склянку с переливаемым из ковша в неё зельем лечения обычной хвори. То, что из-за внезапного выверта данмера рядом, половина ковша чуть не ошпарила парню руки, сейчас было не так важно в сравнении с состоянием пациента.       — О… ослабленный? Организм? У… МЕНЯ?       У-у-ух…       Лекарь покачал своей крашеной головушкой. Заторможенность восприятия во всей красе. Ничего удивительного после столь долгого нездорового сна и продолжительного истощения.       — Да. У тебя. — приподнял бровь юноша. — Ты видишь здесь кого-то ещё на больничной койке?       Всё также медленно, немигающе всматриваясь в лицо хлопочущему над ним лекарю, данмер с поднимающейся меланхоличной улыбкой ответил:       — Нет.       Ладно. Это эта улыбочка нервировала. Но вожделением или угрозой от неё не несло. Скорее уж похожа на улыбку печального идиота.       — Значит, галлюцинации отсутствуют. Хорошо.       Не Наммуланаге судить поведение мера, который только чудом избежал печального конца в одиночестве, голоде и отчаянии.       Только зрачки ему целитель всё же проверил, молчаливой просьбой поманив пальцем вверх и зажигая на другом небольшой пучок магического света. Увы, намёк его не поняли и продолжали вопросительно пялиться, не отрывая взгляда. Целитель разочарованно вздохнул и уже более нагло поднял чужой подбородок вверх.       Хоть подобное отношение к больному со стороны Наммуланаги можно считать пренебрежением профессионализма, ибо подопечный мог просто-напросто испугаться резких движений и прикосновений к лицу, но данмер даже не шелохнулся, когда низа его лица коснулись чужие пальцы и покорно поднял лицо вверх подбородком.       Ещё было замечательно, если бы отреагировал на приблизившийся к глазам свет здоровым морганием, а не распахнутыми как у оленя в свете факела глазищами. Ну, зрачки хотя бы сузились в защитной реакции. И не были покрыты серой дымкой слепоты.       — Нормальные меры обычно моргают, когда им в глаза тычут световыми шарами, сэра. — озвучил свои мысли лекарь, отменяя заклинание и убирая руку от чужого лица. — Но в постшоковом состоянии тела и не такое бывает.       Парень отошёл к одному из ящиков с припасами и достал оттуда настой бодрого духа и зелье от внутренних ран.       Пациент не подавал признаков внешних и внутренних повреждений или сотрясений. Зрачки всё ещё реагировали на свет. Он был всего лишь соловым после долгого обморочного сна и, наверняка, голодным.       Первое зелье поможет организму пробудиться окончательно, а второе залечит возможные внутренние раны желудка после недоедания и поспособствует более быстрому возвращению к обычному рациону.       — Пей, но не смешивая. А то пронесёт. — нескромно посоветовал лекарь, передавая лекарства в руки пациенту и вернувшись к разливанию недавно сваренного зелья по бутылкам.       — Зачем… мне это пить? — заторможено донеслось со стороны койки, от чего Наммуланаге захотелось закатить глаза.       Ему попался тот самый настороженный тип пациентов? Оно и понятно в условиях Вварденфеллской дикости… Но, право! Лечить скептиков — хуже геморроя. А лечить уже их от геморроя хуже самого… и он отвлёкся.       — У тебя постобморочная квёлость и недоедание. — указал юноша половником на больного. — Не хочешь лечить их — твоё право. Зелья на тумбочку рядом, монатки в руки и свободен. Они, кстати, у тебя под кроватью.       Будто бы только сейчас вспомнив про своё «добро», данмер прервался от непрерывного разглядывания Наммуланаги и с выражением судорожной тревоги полез руками под кровать.       — Не беспокойся, привычки лазить в чужих вещах не имею. Твой мешок не тронут, как и его содержимое.       — Премного благодарен за столь редкую для нашего народа порядочность. — мельком кивнул мер, «засунув нос» в свою сумку и облегченно выдохнув.       А потом вновь завис на его разглядывании.       Нет, если не вожделение, то что с ним, нах*ен, такое?       — Если всё на месте, то дверь там. — крашеный блондин пренебрежительно кивает в сторону выхода.       Не хочет лечиться — не его проблемы. Хочет снова упасть в голодный обморок — флаг ему в руки.       Ладно. Наммулланага не настолько бессердечен, чтобы бросать того без припасов на произвол судьбы. Так что снова отходит от стола и собирает для данмера в сумку несколько мясистых листьев хакльлоу и пару кореньев батата. Желеобразная водянистая мякоть листа подойдёт для утоления жажды и смажет желудок, а пюре батата хотя бы не полезет назад после долгого голодания.       Кивнув поклаже, крашеный брюнет протягивает её мужчине.       — До Маар Гана хватит. Частые пациенты здесь рядом с крепостью указатель поставили — не заблудишься.       — Ты… гонишь меня? — интонация, с которой был произнесён этот вопрос, отдавала укором и неуместным отчаянием.       Наммуланаге за это не платят.       — Никто тебя не гонит! — вздрогнул он, положив припасы на тумбу. — Если готов лечиться, буду заботится о твоём благополучии до самого выздоровления. Я лекарь и давал клятву.       В ответ у данмера в голове что-то щёлкнуло, что это проскользнуло даже в мимике.       Оба зелья были тут же откупорены и вылиты в рот одновременно.       — Я же сказал не смешивать!       Нет. Правда, не платят.

***

      Данмер подбешивал.       Лучше бы Наммуланага перешагнул клятву, и сразу его прогнал.       С гордостью аристократа назвав своё имя, но подобно типичному беспризорнику умолчав о фамилии, которой у него определённо и не было вовсе, Ворин занял своей длинноногой тушей самую дальнюю койку и укоренился в лечебнице словно тут и был. Первоначально наглец и вовсе пытался пристроится на коке близко к Наммуланагову углу, огороженному ящиками и тканевым навесом от остального помещения.       Естественно, никто ему нарушать чужое личное пространство не позволил, отвадив никсоносой брызгалкой.       На подобное отношение в ответ возмущённо зашипели подобно мокрому катжиту, но перебазировались, сетуя на пренебрежительное отношение к друзьям.       Каким ещё, нах*ен, друзьям?       Свалился без году неделя на его голову, так ещё и с болезнью разума в довесок. Но юродивые, от наивности своего малоразвитого ума считавшие весь мир своими «друзьями», были куда безопасней психов, дружащих с неодушевленным оружием или чужими костями.       Юродивые, порой, даже могли вести себя разумнее адекватных людей. Но и пригляд за ними нужен был куда более… специфичный.       Подобные Ворину часто норовили вляпаться куда не просят.       — Тебе нужна помощь, Нехт, друг мой?       — Не лезь паклями в скрибовую пасту!       Пребывали в воображаемом мире, не отличая игру от реальности.       — Этот нва’х оскорбил твоё происхождение. Давай выдворим ему подобных с нашего острова?!       — Ворин, этому имперцу семьдесят пять! У него болит всё, начиная от коленей с головой и до задницы. И винить он в этом будет всех, включая «косоруких полукровок-врачевателей». Удивительно, что он сюда вообще дошел! Никого из Фаласмариона без моего ведома ты выдворять не будешь. Играй в войнушку тихо, не мешая людям работать.       Но, несмотря на мороку, старались на совесть выполнять просьбы «хороших друзей», чтобы самих их называли «хорошими» и хвалили.       — Как же такой хорошенький паренёк, и живёт в такой глуши с полоумным на шее? Почему бы тебе не пойти со мной? Я как раз держу путь в Бангкорай, могу взять с собой и попутчика. Там места куда более цивилизованные. Доберёмся до порта, а там сядем на корабль моей команды. Нам очень пригодятся… твои навыки.       Ещё не отошедший от зельевого наркоза бретонец поднял свою планку куда выше собственного роста. Знает Наммуланага КАК он хотел «взять» попутчика и какие навыки подразумевал, взгляд красноречивей некуда. Маслянистый, аж мерзко! И лечи после подобного этих даэдровых контрабандистов от цинги да гнили на дурно зашитых обрубках. Стоят ли того их заморские ингридиенты-подаяния?       Наммуланага отказал приставале раз, отпихнув потянувшуюся к талии паклю, отказал два, посоветовав пойти вон, раз уж вылечился. На третий раз бретонец совсем разошёлся, видимо приняв лекаря за набивающую себе цену эскортницу, и, игнорируя сопротивление, схватил за только что очистившие и зашившие ему воспалённую культю руки.       — Ну же! Пойдем к лучшей жизни! Возражения не принимаются! Буду холить и лелеять!       Наммуланага, скрипя зубами, собирался накрыть того мощным Приказом гуманода. Чтоб желательно у дурня под конец морока память напрочь отбило, и дорогу он в лечебницу не нашёл даже с подробной картой.       Но соскочивший с места Ворин, до этого размеренно сортировавший корни канета, не хуже ястреба над добычей накинулся на контрабандиста, нависнув над бретонцем всепоглощающей тенью. У того от неожиданности растерялись все слова изо рта, да и руки Наммулонаговы он отпустил.       — Тебе было сказано покинуть чужой дом, червь-слоад. — несвойственно серьёзно отчеканил горбатоносый данмер, вложив в свой голос столько угрозы и призрения, что никакого крика даже не понадобилось, чтобы бретонца начало потряхивать. — А значит ты покинешь его. На ногах или ими вперёд.       Иронично, что как раз-таки культю от ноги контрабандисту и лечили.       — Пф! — оправившись после неожиданной угрозы, бретонец рассмеялся юродивому в лицо. — И кто меня вынесет? Ты? Он? Дурачок и белоручка, тоже мне компания! Со мной его хотя бы будет трогать только одна пара рук, а не любой здешний проходимец с больши-и-им мечом. Ах, точно! Чего это я? Такой на голову пристукнутый, как ты, даже не поймёт, что мечи бывают не только желез…       Как при заклинании замедления, Ворин вдавил пальцы контрабандисту в лоб и без доли эмоций полосонул плохо обрезанными ногтями до самого подбородка, заливая чужое лицо кровью с образовавшихся ран и одного повреждённого глаза.       Наммуланага выругался.       Гадство!       Как дошло до членовредительства?       — АХ ТЫ УШЛЁ…       Прокричаться схватившемуся в агонии за лицо человеку Ворин не позволил, подхватив того за шкирку, словно шкодного кота и выбросив за порог пинком до самых каменных ступеней, с которых тот и покатился вниз.       Не услышь лекарь чуть погодя еле у крики о мести и возвращении вместе с командой, подумал бы, что бретонец и вовсе там, на пороге крепости, и закончился.       — А он ведь может в правду вернуться. — как-то совсем уж смиренно прошептал Наммуланага, наблюдая как Ворин со злостью захлопывает дверь. А толку-то бушевать пуще, чем тут уже успели набедокурить проблемные пациенты?       — Не вернётся. — хмыкнул данмер, отряхивая ладони друг об друга с выражением исполненного долга на лице. — От него пахнет кровью и страхом. Алиты быстро недобитка учуят. А если всё же вернётся, пройдусь когтями уже не вертикально, а горизонтально. По сонной артерии.       «Откуда у тебя, с*ка, когти?» — крутилось у Наммуланаги в голове, но вместо этого он отбросил нервирующие мысли в дальний угол разума и сказал:       — Если хочешь и дальше здесь оставаться, будучи выздоровевшим — чтоб больше подобного в моей лечебнице не было. Здесь лечат, а не калечат.       Судя по тому, как легко подхватил данмер контрабандиста за шкирку и выпроводил, сила к нему вернулась в двойне. Даже хватило мощи порвать ногтями кожу.       А ещё он вполне может притворяться адекватным, когда это нужно.       — Конечно, друг мой… — чужие губы разошлись в широкой желтоватозубой улыбке.       Вот, прямо, как сейчас, например.       — …Сделаю всё, как тебе угодно.       Или всё это время ДО.

***

      Наммуланага привык жить в дискомфорте. Право слово — вся его жизнь один сплошной дискомфорт. С младенчества его разум мучали терзания обречённости будущего «миловидного сиротки» без защиты семьи, без денег и собственной крыши над головой. Он жил с пренебрежением со стороны тех, кто должен был быть за него в ответе перед богами, и лоснящимися взглядами некоторых «щедрых» прихожан, которые в эльфе-полукровке видели ничего, кроме сочного куска мяса.       Прекратил это существование, полное постоянной тряски за свою свободу и тело, глава городской стражи. Но также, как внезапно и быстро тот появился в жизни Наммуланаги, так же быстро он и пропал, отправившись помогать другим. Одинокий сирота был лишь очередным подвигом на чужом пути. Пройденный этап. Серость, не требующая излишнего внимания.       Наммуланага был искренне благодарен тому истинному рыцарю за его помощь. От него впервые не отвернулись и протянули руку. Но лишь для того, чтобы вытянуть из трясины. Дальше сам.       Наммуланага не смел просить о большем и пошёл сам.       Правда, хромая на обе ноги и чуть не подведя себя к обрыву в первые же дни свободного выгула. Но и тут его удержали. На этот раз от «падения» во мрак смерти.       Те ребята приняли Наммуланагу в свой круг и были самым близким, кого он мог бы назвать друзьями.       А потом все передохли.       Из-за банальной невнимательности и самоуверенности. А единственный, кто выжил, с головой ударился в религию и стал раздавать своё внимание и заботу всем подряд. Наммуланага не хотел отвлекать его и нагружать ещё больше, чем тот был занят в своих повседневных заботах. Поэтому отступил от частого общения.       Вот тогда к дискомфорту присоединилось одиночество. Ибо однажды получивший внимание, будет ощущать в нём потребность до конца жизни. А внимания больше не было. Именно того, желанного. Постоянного. От кого-то близкого и безопасного.       Было поверхностное внимание от добрых пациентов, что хвалили его умения и благодарили за исцеление мучившего их недуга. Нежеланное внимание от клюувших на его лицо личностей. И вредоносное — от плетущих заговоры в тишине.       Внимание Ворина лекарь не мог соотнести ни к одному из перечисленного.       Хвальба жутковатого данмера не казалась простой вежливостью. Он находил столь непривычные и приятные слова, чтобы возвысить труд Наммуланаги — подмечал именно те аспекты целительской работы, которые обычному глазу показались бы простым делом или вовсе замечены не были.       Ворин так же, однажды, приметил необычность сочетания северных и мерских черт во внешности лекаря. Но никаких грязных намёков после так и не последовало. Данмер озвучил это, скорее, как факт. Его слова можно было назвать оценкой эксперта в красивых лицах. Не более.       Что касалось вреда… прямых нападок, даже намека на них, не было. Ворин не предлагал сомнительных идей, не пытался саботировать его работу, не отпугивал нормальных пациентов. Даже наоборот, помогал почти с каждым, помогая подносить нужные мази и зелья, придерживал конечности, когда надо было наложить шину или вправить вывих, а буйных прогонял одним только взглядом исподлобья и взмывающими по его желанию в воздух ножами да иглами.       Наммуланага впервые видел такое мастерское владение телекинезом. Столько предметов разом подчинялись чужой воле! Благо, проблемные личности пугались и уходили из клиники раньше, чем Ворин успевал израсходовать весь запас маны.       Единственное, что могло беспокоить в поведении нового помощника — это некоторые его замашки.       И хобби собирать из мебели карикатурные башни — было самым «нормальным» из них.       Каждый раз, сделав что-то необходимое или подсобив Наммуланаге во врачевании, данмер поворачивался к лекарю и со взглядом гордого гепарда спрашивал: «Разве я не полезен, мой друг?», не переставая донимать с этим вопросом, пока ему не отвечали утвердительно на столь очевидные вещи.       У Ворина была словно мания на подтверждение его ценности. Но только в глазах Наммуланаги. И чужой помощи он не переносил.       Один раз у них в клинике лежала молодая босмерка с бедовой болезнью желудка. Желудок ей быстро подлечили, и та, будучи девицей, как оказалось, к высоким мужчинам не равнодушной, принялась расхваливать больше малую помощь Ворина в её лечении, чем сделавшего большую часть работы Наммуланагу.       Целитель был и не против, никогда не требуя от тех, кого он поклялся лечить, лишних почестей и благодарностей.       Только Ворин заигрывания эльфийки с ловкостью горного камня пропускал мимо ушей, не реагируя. А когда та, намёком на продолжение знакомства, предложила свою «бесплатную» помощь в лечебнице, тут же резко ощетинился злющим филином и указал девушке на дверь, окатив ту уничижающим: «Нехту ТЫ здесь не нужна!»       А Наммуланага тут причём?!       В итоге, девка гордо удалилась, но в слезах, а тот довольный, будто согнал с порога надоедливую мышь, требовал даэдрову похвальбу!       Наммуланага давно так не чувствовал себя виноватым. И разобраться бы ещё почему, за кого или за что.       Потому что проецировал чужой поступок на себя, подсознательно считая себя ответственным за «нанятого» мера?       За то, что вообще позволил ему остаться?       Или за то, что не хотел его прогонять, несмотря на тревожные знаки?       Ведь…       Наммуланага впервые перестал чувствовать себя одиноким, получая долгожданное искреннее внимание от мера, которого рискнул подпустить к себе близко.       А сопровождающий дискомфорт он мог и перетерпеть.

***

      Наммуланага всегда носил с собой кинжал в складках мантии. Тот самый, подаренный Акином. Так было спокойней, так было безопасней, так было правильно. Даже когда его со всех сторон окружили вниманием и заботой.       Случиться могло что угодно.       Но нападение забредшего в крепость ловчего корпруса было столь же неожиданно, как дождь в пепельной пустоши.       Эти твари были достаточно тупыми и неповоротливыми, чтобы не мочь залезть по крутым ступеням на верхний уровень Фаласмариона. Как же тогда чумной зомби пробрался аж до дверей в бывший Арочный зал?       Целитель знатно струхнул, впервые увидев воочию то, о чём только слышал страшные байки в Маар Гане. Ловчий совершенно не оправдывал своего имени, тяжелым мешком ввалившись в лечебницу, выбиая своей тушей дверь с петель. А потом, пока очищавший в тот момент корни каменёвки лекарь отходил от шока и рыскал по карманам в поисках кинжала, неуклюже перекотился с бока на колени да так и пополз к жертве напрямик.       — Неупровляемый, тупой н’вах. Тебя здесь быть не должно. — и мгновенно застыл на середине пути к Намуланаге, стоило Ворину на него выругаться и поднять телекинезом в воздух железный односвечный канделябр, протыкая им грудную клетку чудовища прямо на уровне сердца.       Нанизал, словно шашлык. Только аппетита произошедшая картина у лекаря не пробуждала.       — Неуправляемый? — с подьедающим череп подозрением, дрогнувшим голосом переспросил юноша, оторванной от нитей марионеткой осев обратно на стул.       Что… Ворин имел ввиду под столь странным комментарием?       Перекатив кончиком сапога бездыханное тело лицом вверх, тот брезгливо сморщился:       — Даже алиты отступают, ощутив ауру более сильного врага. Их поведение предсказуемо. Эти же… глухи к голосу разума, и идут напролом. Говорю же — тупые и неуправляемые. — пожал плечами он в конце.       А… тогда хорошо.       Тогда всё понятно.       Только шрамы на изуродованном язвами лице корпрусной твари были очень знакомы. Как от когтей. На всё лицо и с повреждённым глазом.       Тот самый бретонец.

***

      Почему люди и меры должны страдать? Мучиться от столь убогой болезни, которая даже не может привести к закономерному освобождению от мук в смерти? Словно чья-то злая шутка, недоделка. Она делала жертв сильнее и крепче, но обрекала на вечную агонию. Благословением в ней даже не пахло, а автор её штамма был полной бездарностью, даже не способной определиться — хочет ли он улучшить состояние своих жертв, или утопить их в мучениях.       Болезни приносят горе, но существуют для безжалостного контроля популяции живых существ, дабы не привести мир к истощению. Но появляться они должны САМИ. Силами природы. Случайно. Внезапно. По мановению судьбы.       ЧУМА НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ СОЗДАНА ЧЕЙ-ТО РУКОЙ.       Искусственно. Неестественно.       Тогда это уже не очищение, а самый настоящий геноцид.       Шармат с Горы его и устроил.       — Возможно… Глава Неоплаканного Дома хотел как лучше?       А возможно, Наммуланаге не стоило говорить все свои рассуждения вслух. Ибо у Ворина, как оказалось, есть неприятная манера гнобить мелких злыдней, но искать оправдания действиям глобальных подонков.       — А получилось как всегда? — съязвил целитель, натягивая обработанные перчатки по самый локоть и подвязывая те, прикусывая одну из завязок зубами. — Ть-фу! Если он хотел поубивать всех не-данмеров и захватить власть, что мешало натренировать элитную армию умелых и УМНЫХ воинов? У него была куча времени на это! Он же тоже, вроде как, живой бог, и мог САМОЛИЧНО вызвать на бой каждого АльмСиВи. Тем более, они живут в разных городах. О-о-очень далеко друг от друга. А он предпочел сидеть сычём под горой и ожидать чего?! Воплощения его бывшего военноначальника? А где гарантии, что тот его хотя бы вспомнит? М?       Ворин от чужой тирады так и застыл на месте с марлевой маской в руках. Если данмер собирался помогать лекарю в его задумке, то был обязан замотаться в обработанные одежды точно также через «не хочу» и «не нужно».       — В твоих словах есть доля истины, мой друг. — наконец «разморозился» его помощничек, с выражением лица, словно Наммуланага ему только что незримую «истину» открыл.       — Доля — это преуменьшение, Ворин. — цокнул лекарь, расправив складки на защитном халате.       — С какой стороны посмотреть, мой друг. — кивнул в ответ данмер, помогая ему завязать пояс сзади. — Что же касается того, вспомнит ли Индорил Неревар своего старого друга, то…       Пояс завязали слишком туго, но терпимо. Наммуланага обернулся к ассистенту, чтобы забрать хирургические инструменты на столе позади него.       И встретился с чужим пристальным взглядом.       — Главное ведь, что Дагот Ур помнит его? Разве нет?       Ха? Ну, и логика. Ворин перечитал исторической драмы?       — Если это так, то я воплощению данмерского героя искренне сочувствую.       Ворин, отшагнул с дороги и острый нож с самодельными щипцами легли в обе руки.       На столе лежал труп корпрусного бретонца.       С сегодняшнего дня Наммуланага начнёт искать панацею.

***

      Лечебница переквалифицировалась в полевую после того как в Арочном зале стало небезопасно обслуживать пациентов из-за риска заражения высшей формой мора. Возле входа в зал была возведена палатка из ткани, что отделяла личное пространство Наммуланаги, и лекарь каждый раз проводил тщательную обработку и мылся, прежде чем выйти на улицу к пациентам. Словно удача повернулась лицом к страждущим — пепельные бури не беспокоили окрестности Фаласмариона, пока Наммуланага не мог впустить народ в помещение.       Но время текло непозволительно быстро, а лекарь так и не мог продвинуться дальше в своём антидоте, застряв на финишной стадии.       Зелью словно не хватало последнего штриха. Ингредиента… катализатора общих свойств.       Наммуланага перепробовал всё, что мог: травы Вварденфелла, ягоды, кровь и плоть животных и даэдра. Даже намешал туда чистую кровь ловчего, коего сохранял в презентабельном виде простым заклинанием мороза.       Корпрусная кровь среагировала лучше других, но когда Наммуланага заливал полученным зельем специально отрезанные ради этого куски плоти ловчего, те приобретали здоровый вид лишь на несколько часов.       Всегда. Чего-то. Не хватает.       Всегда. Неидеально.       — Я, по-вашему, не могу справиться с одной единственной панацеей?! — кулаки с грохотом приземлились на столешницу с лежащим на ней покромсанным трупом. Инструменты рядом жалобно звякнули, подброшенные колебанием от удара.       Наммуланага огляделся вокруг. Застань его любой посетитель здесь, за закрытыми дверями, принял бы за некроманта и сдал Храму за ересь. Кому объяснишь, что в создании противоядий и исцеляющих микстур главной частью чаще всего является работа с зараженными жертвами? Простой обыватель не поймёт, а тут, в основном, только такие и ходят.       Ему надо было скорее найти решение. Пациенты начинают задавать всё больше вопросов.       Почему «Святой» не пускает их в лечебницу?       У него там ТРУП, сэры! Весь больной насквозь и поперёк. А также ассистент. Тоже больной насквозь. Только уже на голову, раз считает, что ему позволено лазить возле корпрусных кусков плоти без обработанного снаряжения!       — Ворин, сейчас же отойди от заразы!       Мужчина редко подавал видимые признаки неуверенности, как сейчас, отреагировав на крик Наммуланаги краткой дрожью плеч и тут же взяв себя в руки, повернувшись на зов.       — Я лишь хотел убрать лишний… хлам. Мне показалось, ты уже закончил со своими поисками? Было ожидаемо, что от болезни, порождённой магией Потерянного бога, спасенья нет. Многие пытались найти решение и до тебя, Нехт. Годами и столетиями. Но также потерпели неудачу. В этом нет ничего постыдного. Нельзя победить… бога.       Эти слова вызвали в душе Наммуланаги нестерпимый гнев.       — Там где другие провалились, я одержу победу, вгрызаясь в цель зубами! — вспышка гнева переросла в крик, сопровождаемый резким взмахом рук, что тут же опустились в бессилии. — Если с самого начала не видел смысла в моих целях, то не стоило пытаться помогать.       К горлу подступила горечь обиды, оседая на языке привкусом сухого пепла.       Спустя минуту неприятной тишины, со стороны Ворина прозвучал столь же полный горечи вопрос:       — А тебе нужна была моя помощь?       Звучало так, словно данмер заранее не верил в положительный ответ.       Чужая голова — потёмки. Как же Наммуланагу это всё достало.       — Если не нужна была — сказал бы не увиливая. — растёр парень переносицу подушечками пальцев. Мигрень уже можно полноценно считать третьим постоянным жителем его лечебницы. Никакие зелья её уже не берут. — Знаешь… я не всесильный рыцарь на белом коне, чтобы справляться с дерьмом мирового масштаба в одиночку. У меня не настолько хрупкое и раздутое эго. Любая помощь — благо. Даже если ты просто подашь пинцет вовремя или сменишь воду в ведре с марлями, когда я про него забываю напрочь. Я ценю это, Ворин. Но если тебе в тягость носится вместе со мной за журавлями в небе, то я не имею права тебя заставлять.       Данмер перед ним снова завис с пустым взглядом в полнейшей тишине. А потом…       — Тебе нужна моя помощь. — на этот раз не вопрос, а утверждение. — Тебе. Моя. Помощь. — а потом благоговейное, словно эти слова открывали для него дверь в чертоги Сангвина, полные яств, вина и всех желаний разбитого реальностью сердца. Как-будто Ворин только сейчас осознал, что Наммуланага всё это время был рад и благодарен его помощи, а не принимал ту как должное.       На сколько же отвратно реагировали на его поддержку ДО?       — Кажется, я уже несколько раз это сказал.       Как и Ворин уже раз семь успел повторить одну и туже фразу, как заговоренный.       На восьмой раз, когда Наммуланага уже подумывал влить помощнику в рот успокоительное и проверить на одержимость залётным духом, данмер резко затих и с маниакальной сосредоточенностью принялся отрезать от корпрусного ловчего кусок бедра.       — Кровь берется с мяса. Мне нужно совсем немного… Чтобы объяснить… Всё для тебя, мой друг…       — Ворин, какого х..? Перчатки надень!       Эти странности когда-нибудь закончатся?

***

      — Опять провал… ОПЯТЬ.       Наммуланага разочарованно выдохнул, упав локтями на стол и схватившись за голову. Марлевая маска неприятно прилипла к скулам, а на ладонях, как только он убрал руки от головы, остались черноватые пятна.       Варево из крови ловчего и солевого пепла в кальционаторе медленно выпарилось в черную пыль, так похожую на тот идеал, к которому стремился лекарь. Но на проверке созданное на её основе зелье опять лишь только ослабило заражение в плоти для экспериментов. А ведь материалы не бесконечные.       Касаться уже сожжённой корпрусной плоти можно было без риска заражения, а вот дышать испарениями лекарь бы не рискнул. Тем более, поглядите, от них даже краска на волосах отходить начала! Или это всё же из-за того, что он давно себе их не подкрашивал? Даже корни уже проявляться стали. Если не приглядываться — напоминает желтоватую седину в сочетании с тёплым оттенком темных волос. Но задержи внимание на подольше — и вот он блонд.       Надо будет всё же выбраться в город. Клинки уже должны были ослабить бдительность. Если они, конечно, вообще принимали какие-либо меры, кроме завоза на берег Сейда Нина третьего «Избранного».       — Нехт, друг мой, почему бы тебе не попробовать вот это?       В момент, когда в душу Наммуланаге начало постепенно прокрадываться предательское семя порыва и в правду бросить борьбу со «злым» богом, его товарищ по эксперименту поставил рядом со «сложившим лапки» парнем небольшой прозрачный пузырёк с алым содержимым.       С виду кровь. Но с очередным её смешанным аналогом только что произошел провал, так смысл то от «свежевыжатой из разморозки»?       — Эксперимент с кровью номер 87 завершился провалом, Ворин. Не думаю, что сегодня у меня хватит ментальных сил вновь взяться за кружения над очередной порцией. — отмахнулся парень от предложения, отвернувшись в сторону и снова тяжко вздохнув.       — Но… это не совсем обычная кровь. — помедлил данмер с ответом, подбирая слова. — Она моя… мой собственный вариант смешения с другими ингредиентами.       О? Пока Наммуланага корпел над своим зельем, Ворин успел поработать над собственным проектом? Так вот почем он так вцепился в тот кусок корпрусного мяса. Хотел внести свою более увесистую лепту в общий труд?       Даже если Наммуланага устал…       Как можно не ответить на столь благородный порыв?       — Давай посмотрим, что там у тебя?

***

      Ворин вручил ему в руки ключ ко всему.       Вот так просто. С первого раза. Из оставшихся в лечебнице ингредиентов и парочке капель крови.       Зелье со смешанным им катализатором преобразовалось в алое спасение в бутылке.       Кусок плоти ловчего на глазах преобразовался из гнилостного куска в здоровый пласт темнорозовых мышц. И им так и остался. Это было не послабление, а именно вытравление заразы подчистую. В порыве ликования целитель вылил остатки зелья с парой чудодейственных каплей смеси авторства Ворина на лицо корпрусному трупу и от того отступили темные пятна, оставив только шрамы от язв и волдырей.       — Получилось… ПОЛУЧИЛОСЬ!       Пока лекарь шнырял по Арочному залу с усиливающейся восторженной тряской, тело ловчего, прекратившее получать холодную ману, начало приобретать трупные пятна взамен моровым.       — Ворин? Ворин! Ты моё благословение! — бег кругами по помещению закончился широкими объятиями чужих высоченных плеч. Наммуланага терпеть не мог лишних прикосновений, но сейчас был готов даже расцеловать эту кишащую прыгунами голову. Но только в щёки. А лучше не надо. Вон как жутко заулыбался — растянул губы на пол лица, аж зубы видно. Чистить бы ему их почаще, раз закрыто улыбаться не умеет.       Жуткий-жуткий, возможно точно психически больной. Но он только что стал причиной появления панацеи от главной болезни провинции.       Пусть лыбится и зыркает сколько влезет. Главное — Ворин помог ему добиться недостижимого!       А дискомфорт общения? Скамп с ним! Бывало хуже.       Хуже. Хуже. Намного хуже.       Наммуланага даже не обратил внимание на то, как данмер наслал на разлагающийся труп мгновенно-испепеляющее заклятие. В воздухе даже не запахло жареным.       Всё хорошо. Всё просто замечательно! Ведь они справились!       Ворин всё продолжал улыбаться, даже когда лекарь отпрянул от него, чтобы вновь приняться за создание новой партии ЭФФЕКТИВНОЙ панацеи.       — Всегда рад одарить своим благословением. — со смесью довольства и зловещей тоски прошептал данмер, наблюдая за тем, как юноша подогревает котёл.       Пепел от ловчего был им непринуждённо собрат в мешок и выброшен.       Про ловчего корпруса с того дня так никто и не вспомнил.

***

      Как только в Арочном зале было всё начисто прибрано, лечебница вновь открыла свои двери. Первому же подошедшему путнику Наммуланага «на ушко» нашептал распространить слух о том, что «Святой» нашёл возможное лекарство от зла Красной горы и ищет добровольцев, готовых первыми рискнуть испытать его зелье.       Будущий сплетник к словам молодого лекаря, ожидаемо, отнёсся скептически, но за лечение послушно отплатил вовремя сказанным средь народа словом.       Никакого ажиотажа, на который недовольно рассчитывал Ворин, не последовало. Жители острова были жестокой реальностью научены не верить россказням на слово, особенно связанным с неизлечимым мором Дагот Ура.       Но один всё же рискнул. И был исцелён.       А за ним последовал и второй, а там и третий.       Страшился ли Наммуланага внимания Храма? Их от него мог интересовать лишь рецепт. А он, в отличии от охочих до золота шарлатанов, был готов отдать тот задарма. Это была его обязанность как лекаря.       Другие не совсем законные организации, что хотели бы заполучить рецепт? Им не будет от него толку, как только тот распространиться. В тот промежуток, пока слух превратится из «очередной сказки вруна» в «дар Святого», Наммуланага уже успеет передать рецепт и, по возможности, напросится в Храм на работу. Безопасное место для жизни и работа на здешнее духовное «правительство» защитило бы как от нежелательных посетителей, так и от скользких рук Имперских псов. В чужую религию имперцы пока вхожи были плохи. Подтачивать рядышком — это пожалуйста, а лезть во внутренний круг им не позволят сами данмеры.       А если всё же Храм ему откажет, то на крайний случай можно будет просто сбежать. Теперь, по крайней мере, путешествовать он мог не один.       — Зелье творит чудеса. — улыбнулся лекарь, провожая взглядом спускающегося по ступенькам Фаласмариона альтмера, что день назад мучился первой стадией корпрусной хвори, а сейчас, полностью здоровый, возвращался счастливым домой.       Тем же вечером они с Ворином сели за вечерний чай после тяжелой работы над спасением чужой жизни, и парень расслабленно без задней мысли спросил:       — Ты не забыл, куда убрал свои записи с граммовкой ингредиентов катализатора, Ворин? Остался только один бутылёк зелья. Нужно сделать ещё и записать точный рецепт. — чай приятно пах корнем трама и грел нёбо.       Тот состроил в ответ самую непонимающую рожу и извиняющимся тоном хохотнул:       — Оу! Кажется я забыл сказать, что намешал всё на глаз и совсем не помню что именно. Но знаешь, десяток излеченных н’ва… пациентов уже достижение…       Чашка в руках Наммуланаги раскололась в его хвате, облив горячим настоем колени.       Какого даэдра он говорит об этом только сейчас?!

***

      Даэдров Ворин и его пустая голова!       Из-за его невнимательности Наммуланаге пришлось потратить ещё месяц, чтобы вывести аналог из последнего оставшегося бутылька зелья! При этом выслушивая чужой бубнёшь, подводящий его к одной единственной мысли — что пытаться воссоздать утерянное для смертного дело провальное, и подвластное только богам. И именно от высших сил лекарю лучше дожидаться указаний, не тратя своё драгоценное время попусту.       На Дагоновой бритве Наммуланага вертел всех, кто смел ему что-то указывать. И внезапно ударившегося в религию Ворина — тоже! Пусть засунет свой пессимизм в самые глубокие дыры Вварденфелльского вулкана и не отсвечивает, пока гениальный алхимик по соседству не совершит то самое «недостижимое» чудо.       — Ах, Нехт! Кажется я случайно пролил сточную воду в твой котёл…       И, зараза такая, перестанет мешаться под рукой!

***

      Наммуланага смог. Разве могло быть иначе? Да.       По голове его ни разу за достижения не гладили, но слегка заторможенные поздравления от ассистента тоже хороши.       Парень переписал рецепт на десяток листов пергамента сразу, чтобы предотвратить любые риски утери спасительного состава. И ещё один незаметно припрятал себе в карман возле сердца. Так, на всякий случай.       Созданная Ворином кровь теперь была не нужна, и целитель, честно, не мог понять, как объяснить внезапно похмуревшее настроение высокого данмера. Было ли то из-за недовольства, что его унылые прогнозы не сбылись, выставляя его как рано опустившего руки скептика? Или его терзала зудом предательская вошь зависти? В конце концов, Наммуланага превзошел его достижение, а это и благородных героев могло подкосить, не то, что психически нездорового скитальца без роду-племени.       Лекарь искренне надеялся на первое, ибо от второго на душе становилось тоскливо.       Наммуланага привык к завистливым взглядам исподтишка. В прошлой лечебнице Кватча, где он работал, его ими «ласкали» только так. У главного целителя помощников было много, а денег он платил им мало, так ещё и в зависимости от результатов лечения. Полукровка среди прочих выделялся, «нечестно» завышая планку для остальных.       В собственной лечебнице проблем с делёжкой денег не наблюдалось ввиду их практически — отсутствия. Те крохи, что иногда перепадали от щедрых пациентов Наммуланага отдавал Ворину как зарплату, но тот не горел желанием ими где-либо пользоваться, предпочитая отсиживаться в Фаласмарионе подобно нанимателю. Порой целителю казалось, что данмер даже не воспринимает чеканные монеты как нечто необходимое.       Так что, пожалуйста, Ворин, дуйся просто от досады. Наммуланага не хочет видеть в твоих глазах зависть.       Очередной неизлечимо больной покинул крепость исцелённым.       Свежее бледно-бирюзовое зелье в руках грело ладони сквозь стекло и душу одним своим видом.       Люди обещали позвать представителя Храма, чтобы тот принял от «Святого» образец чудодейственной микстуры и рецепт.       Всё налаживалось.       Только, почему-то, парня не покидало иррациональное чувство тревоги.       Во сне ему стали мерещится три алых глаза за шёлковым тюлем.

***

      Паломник из Храма так и не пришел. Даже наплыв пациентов явно редел, хотя повода для этого ещё быть не должно.       Его записки с рецептом куда-то запропастились, а при себе осталась только та, которую Наммуланага спрятал в одежде. Хорошо, что он вызубрил рецепт. А в своей памяти парень был уверен.       Ответ на вопрос «сплыву» посетителей принесла с собой долгожданная посланница из Храма. Ну, или Наммуланага посчитал её оной, ориентируясь на монашескую рясу и хвалу Предтечам, которую она воздала, как только шагнула на порог Арочного зала. Хотя обычно святоши благодарили Трибун, но уважение к трём добрым Даэдра у них всё же имелось. Хоть и не так распространено массово.       На вопрос, пришла ли девушка за рецептом от корпрусной хвори или по своим болям, паломница огорошила целителя совсем уж нерадостной новостью:       — Ах, если бы, молодой человек! — всплеснула она руками. — К Вам с некоторых пор более не пробиться простым страждущим, если только те ещё способны держать в руках оружие и быстро бегать. В окрестностях здешних разразился прямо-таки напад корпрусных тварей и прочей моровой заразы! Как с цепи сорвались! Нападают на всех без разбору. Сколько наших из Храма полегло на ближайших дорогах — руководство уже подумывало послать сюда профессиональный отряд ординаторов. Но всё не могут прийти к единому решению. Некоторые канноники считают, что с таким скоплением чумных на одной местности — спасать то уже некого. Добрались прислужники Шармата до Вас и отомстили за свет надежды, что Вы даровали народу данмеров — вот в чём они остальных уверяют. Уж мучеником посчитали и молитвенный алтарь пишут. Меня, кстати, Эвесой звать. Из семьи Омалас. Недавно в Храм проб… вступила и к Вам рискнула пробраться по своей инициативе да просьбе моих… немного несхожих во мнении с начальством друзей. У меня хорошо получается леветирующие чары, а скальники — небольшая помеха в сравнении с бродящими по пепельной земле чудовищами. Я так рада, что Вы и ваш друг живы-здоровы! Не зря запаслась свитками Божественного вмешательства. Телепортироваться в храм Маар Гана сейчас не безопасно, а вот из города с фортом начать путешествие намного безопаснее.       То есть… они с Ворином всё это время, образно говоря, в центре бурлящего вулкана сидели?!       Почему так вышло, что когда вокруг стояла тишина — к ним в крепость вломился ловчий, а когда на улице творится корпрусный апокалипсис — ни одна тварь даже носа на порог не показывает? Нет, Наммуланага очень рад этому! Не успели добраться — замечательно. Дареному коню в зубы не смотри — откусит рожу.       Теперь главное как можно скорее собрать вещи и валить из этого эпицентра нездоровой активности. Храм уже его приметил, а значит имперцы дважды подумают, прежде чем пытаться к нему лезть. Хотя вряд ли об одном из «неудачных» попыток в героя они вообще вспомнят.       Девушка, благослови её Акатош, услужливо положила два свитка Вмешательства на книжную полку, ожидающе встав возле входной двери.       — Ворин? Ты слышал? Собирай вещи! Мы покидаем Фаласмарион.       Вот почему Акин так припозднился — никто в здравом уме в центр корпрусной оравы не полезет.       Данмер не сразу послушался чужой отмашки, недоумевающе встав посреди комнаты и положив руки замком на груди. Во взгляде его тлело чуть сверкающее недовольство, и от него он скривил лицом:       — Зачем нам куда-то уходить, Нехт? Здесь вполне безопасно. Разве нас должно волновать то, что творится вокруг?       Как же не вовремя он упёрся рогом!       — То, что творится вокруг, рано или поздно постучится в нашу дверь. — кинул лекарь ответный упрёк. — А я не хочу быть в этот момент тем, кто эту дверь откроет.       Ворин на Наммуланаговы слова так ничего и не ответил, лишь потратил немного нервов на взаимные грозные переглядки, а потом со свойственным ему «пафосом» развернулся в глубь лечебницы, напоследок бросив в сторону пилигрима испепеляющий своей ненавистью взгляд. Эвеса в ответ как-то оторопевши побледнела и прислонилась к закрытой двери спиной, чуть не сползши вниз на подогнувшихся ногах.       Вот на что он ОПЯТЬ взъелся? Ещё и девушку перепугал, идиот.       — Я… пожалуй вернусь раньше вас, сэры. Мне что-то немного сплохело. Наверное, сказывается смена климата. Мне привычна влажность Берегов Азуры. Надо воспользоваться Пометкой, пока совсем не ослабла. Мутсэра Святой, Вы проводите меня на свежий воздух? Пожалуйста? — затихающим писком протараторила эльфийка, скромно-просяще дёрнув подошедшего к ней Наммуланагу за рукав.       — Давайте лучше Вы присядете, и я дам вам вдохнуть нюхательной соли. — попытался образумить лекарь полуобморочную девицу. — Использовать магию в вашем состоянии нежела…       — НЕТ!       Панические нотки в голосе данмерши, замахавшей в отказе руками, насторожили. Тоже осознав, что её реакция вышла чересчур эмоциональной, девушка стушевалась и суетливо заправила выбившуюся челку в прическу.       — Мне, правда, надо скорее идти. Своей цели я достигла, так что… Святой, проводите даму до лестницы?       На обычную «влюблённую с первого взгляда» она похожа не была. На аферистку тем более. Слишком заморочистая предыстория для простой грабительницы. Даже наёмники от Домов поступили бы более проще. Но Эвесу явно что-то беспокоило. И началось это сразу же после того, как Наммуланага позвал Ворина.       Они были знакомы? Давняя неприязнь? Неужто она собирается остаться с ним наедине, чтобы наговорить про носатого данмера всякие гадости? Наммуланага и так знает, что Ворин — не лунный сахар. Но он сейчас единственный кто у него остался, и не даёт сойти головой с ума. Они притерлись. Им — нормально.       Так ведь?       Ворин бросил на него взгляд преданного доверия, когда лекарь повёл девушку на улицу.       Погодка на улице была сухая, вечерняя. Наммуланага поёжился от постепенно подступающего к подолу мантии холода крепостной каменной кладки. Эльфийка вывернулась предплечьем из-под опеки его рук, остановившись у самой лестницы вниз и повернувшись обратно к лекарю лицом.       Выражение у девушки было паникующим и обеспокоенным одновременно.       — Пожалуйста, бегите отсюда. — внезапно выдала она, и Наммуланага опешил.       — Что?       — Не медля хватайте один из свитков, которые я Вам принесла, и уходите без НЕГО.       — О чем ты вообще? Не понимаю…       Данмерша подпорхнула ближе, чем следовало, и прошептала у самого уха:       — Ворином своего ребёнка ни один данмер не назовёт и не назовётся. На этом имени табу. Оно грешное и проклятое.       — Подожди…       — Последним, кто его носил, был Глава Неоплаканного Дома. Ворин Дагот. Шармат.       Эвеса отстранилась со взглядом за спину лекаря. А потом на её лице отразился первобытный ужас, и торопливыми движениями данмерша вытащила из горловины амулет, скрывшись в дымке Возврата без единого слова прощания.       И в голове Наммуланаги резко стало пусто.       Что только что…       Спину обдало знакомым холодом взгляда исподтишка.       Когда парень обернулся дверь в лечебницу уже тихо прикрылась.       Закрыть её мог только один мер.       И испугаться Эвеса могла только его.

***

      — Уже вернулся? Вы о чём-то так… близко друг к другу болтали.       Несмотря на потяжелевшую в комнате ауру, голос Ворина звучал непринуждённо.       Так же безобидно, как и его бессмысленное занятие.       Он должен был собирать вещи, а вместо этого возился с протиранием пыли с полок. Будто-бы она там успевала оседать!       Ворин, Ворин, его дорогой ассистент и товарищ…       Ворин, ВОРИН, неожиданно появившийся у его порога, после того как Дагот Ур взглянул на Наммуланагу чужими глазами.       Ворин, чьё имя табу.       — Оказалась влюбчивая дама. Пришлось намекнуть ей, что я не заинтересован. Судя по её взгляду, кажется… она меня не так поняла. — безразлично пожал он плечами.       Данмер напротив в ответ усмехнулся:       — Забавная леди.       — Да… есть такое.       Наммуланага посмотрел на то место, где Эвеса оставила свитки.       Стол был пуст.       У Наммуланаги пропало желание посмеяться в ответ.       Это ведь простое совпадение? Так?

***

      — Ворин, а куда делись свитки Вмешательства, которые нам оставила паломница?       — А разве она что-то оставляла?       — Разве нет?       — Такого не припомню.       Просто совпадение.       Ведь так?

***

      Вещи так и оставались не собранными. А то, что Наммуланага собирал за день, стоило ему чуть отвлечься — вновь располагалось на своих привычных местах.       Стены лечебницы стали давить со всех сторон.       Дверь захлопывалась сама собой.       Потолок нависал.       А Ворин продолжал улыбаться.       Собственное личное место стало чувствоваться зарослями репейника.       Каждый очерк о зелье пропадал из виду.       Чужие руки на плечах жгли калёным железом.       А Ворин продолжал улыбаться.       Пациенты перестали посещать Фаласмарион, а терпимый дискомфорт грозил перерасти в физически ощутимую боль.       Из углов начал мерещится враждебный шепот.       Ворин всё ещё продолжал улыбаться.       Наммуланаге хотелось взвыть, вырвать с головы клок облезающих краской волос и содрать с себя кожу заживо.       Потому что он был болен. Болен невнимательностью, что не дала ему увидеть очевидные намёки. Болен наивностью, что позволила ему понадеется на лучшее. Болен одиночеством, что подвело его к пропасти. И, наконец, болен ШАРМАТОВЫМ КОРПРУСОМ! Которым заразился невесть откуда.       Не от кого было заразится. Не было больных пациентов, трупов корпрусных ловчих, заражённой крови.       Был только Ворин. И только Ворин касался его плеч, предлагая отодвинуть работу в пользу небольшого отдыха.       Был только Ворин, и его непринужденные касания ногтями по затылку.       Ему всего лишь показался москит на усталой шее друга. Он хотел его поймать и случайно поцарапал кожу. Ну с кем не бывает?       Но именно после этого Наммуланаге стало паршиво.       Настолько, что даже не хватало внимательности сварить правильную панацею хотя бы для себя!       Зелье то взрывалось в котле, то разливалось, то начинало источать отвратительную вонь.       Только Наммуланага не сдастся. Он будет пытаться снова и снова, снова и снова.       Снова и снова, даже когда ингредиенты закончатся. Он обмотает все свои язвы и разбухающие болью конечности в бинты и выйдет на улицу в поисках новых припасов. Он выживет, или умрёт. И уж лучше он отдаст душу Акатошу вне этих давящих стен. На пепельных пустошах от клыков алита. Там же от когтей более диких корпрусных тварей. Неважно как, но не здесь. Не с НИМ.       — Ах, Нехт, друг мой, твои волосы… кажется, их цвет несколько посветлел? Эти пятна выглядят неестественно.       Пятна на месте слезшей краски? Это единственные пятна, что кажутся носатому данмеру «неестественными»? А корпрусные пятна на поражённой хворью коже для него норма?       — Давай смоем с твоей головы всю грязь, дабы не утруждать её лишней тяжестью. И твои раны. Их тоже нужно промыть. Грех относится к ним столь небрежно.       Наммуланага не по своей воле запустил собственные раны! Эта даэдрова дверь, что захлопывалась каждый раз, когда он хотел выйти на улицу! А колодец снаружи.       И ингридиенты для зелий. И свобода тоже там.       — Дверь… колодец там. — просипел свернувшийся в защитной позе эмбриона лекарь на своей колючей кровати.       — Я понял. Не утруждай себя. Твой верный друг принесет тяжелую воду и согреет ванну сам. И поможет тебе смыть всё ненужное. Всё мешающее тебе…       А пока данмер хлопотал над заполнением деревянной ванны, целителя подтряхивало всем телом.       Нет уж, он не собирается показывать свои раны никому. Даже Ворину. Особенно ЕМУ.       Из последних сил Наммуланага переодевается в тонкий ночной халат, и в нём же опускается в идущую паром воду.       — Нехт, ещё рано! Вода не остыла!       А кипяток не беда. Ошпаривает привычно. Из-за его жара даже чужие прикосновения по волосам не ощущаются расплавленным железом.       Наммуланага облокачивается головой об край ванны и закрывает глаза.       Парень слышит, как Ворин неодобрительно вздыхает, и пододвигает к ванне деревянное корыто.       Волосы болеющего лекаря с заботливой осторожностью убирают за ванну, чтоб те свисали в корыто. И начинают поливать чуть остуженной водой, намыливая слоадовым жиром.       Всё усеянное язвами тело жжёт от горячей воды, но слёзы в глазах выступают не поэтому.       Данмер рядом смывает лишнюю пену, начиная расчёсывать колтуны однорядной деревянной расческой.       Наммуланга испытывает непрекращающуюся боль, но сердце у него ныло от осознания, что никто и никогда о нём так не заботился. Не хвалил, не ухаживал, не суетился вокруг, словно он центр. Орбита.       Так с ним обращался только Ворин.       И только его яд смог отравить его невосприимчивое тело.       — У тебя такие необычные светлые волосы, Нехт. Зачем было прятать то, что делает тебя собой? — чужая рука еле ощутимо касается локонов. — Они всё также прекрасны, как и тогда.       От чего ещё горче осознавать, что всё это внимание и забота были посвящены не ему, а чужой тени, что мерещилась в его чертах давно мёртвому повелителю лавовой горы.       Наммуланага не позволит себя погубить взамен на заботу, обещанную чужому.       Он бы позволил, если бы забота предназначалась ему.       Он бы всё стерпел.       Только не бросайте его снова одного.       Но Ворин… Шармат видел в Наммуланаге совершенно другого мера.       Такого же мёртвого, но не вернувшегося.       — Мой дорогой друг, что гложет твои думы? По какой причине хмурость исказила твоё спокойное лицо? — чужие руки прекратили расчёсывать очищенные от темной краски волосы, отложив расчёску на стоящий рядом табурет с мыльными принадлежностями.       — Я думаю, что нам обоим пора прекратить жить в собственных снах. — с искренней печалью отвечает лекарь, не открывая глаз. — Они обманчивы. Рядом всё стихло. Словно чьё-то тело даже перестало дышать.       — Не понимаю о чём ты. — рука вновь коснулась мокрых волос, ласково поглаживая по голове.       — Я Наммуланага, Ворин.       — М?       Поглаживания продолжились с краткой заминкой.       — Я не Неревар.       Руки лавой проскользили с макушки на плечи.       — Я не твой мертвый друг.       Воспалённой кожей почувствовались когти.       — Отпусти меня, Ворин.       Отпусти ЕГО.       …       .       .       .       И Наммуланагу отпустили.       Вдавливая руками на дно ванны.       Отбирая способность дышать. Пугая. Топя, словно ненужного котёнка.       Которым он всегда и был.       Не обращая внимание на беззвучные крики, пузырями выходящие из-под воды.       Наммуланага тщетно пытался сопротивляться, плескаясь свободными руками в воде. Усиленные болезнью удары жертвы Шарматовым рукам были словно щекотка блошиных усов. Поняв это, лекарь стал размахивать всеми конечностями без четкой цели. Ударяясь локтями о стенки ванны, сбивая ладонью с табурета все вещи, выплёскивая переливающуюся воду на пол.       Все попытки освободится были безрезультатны. А сквозь рябь из-под воды блондин мог смазано видеть только горящие алым глаза-полумесяцы. Все три. И такую же изогнутую улыбку.       Наммуланага утопал.       А Ворин Дагот Ур продолжал улыбаться.       И как только перед глазами начало темнеть, а лёгкие были головы разорваться от жжения, лекаря вырвало со дна.       — Нехт! Мой дорогой друг, я всегда делал всё, как ты просил. Так почему ты ведёшь себя столь жестоко ко мне? Почему ты отказываешься от своего священного имени и пытаешься меня покинуть? — зашептали на ухо, пока парень слезами и слюнями с содроганием откашливал воду из лёгких. Коготь указательного пальца с нездоровой нежностью очертил контур скулы, оставляя после себя красный след. — Тебе нужно всего лишь ответить взаимностью на мою верность и принять дар, которым этот бог тебя благословил. Разве я так многого прошу, мой дорогой Неревар? Стань со мной одной плоти, ополчись против моих врагов и предателей твоего доверия. И тогда я прощу твоё предательство в ответ. Встань рядом со мной, как это должно изначально быть.       Он бы мог задуматься над этой страшной перспективой.       Если бы только хотели Наммулангу.       А Дагот Ур желал не его.       — Я… кха… не… кха-кха… Неравар… Кха-ах?!       И его снова утопили.       И снова он сопротивлялся из последних сил.       — Кажется, грязь всё ещё не вымылась из твоей головы. — заговорили с целителем вновь, когда вытащили за волосы со дна. — Давай я повторю ещё раз, Неревар? Встань подле меня или умри. Третьего не дано в наших прискорбных обстоятельствах. Ты ОБЯЗАН мне за все годы моего верного служения. За боль, что ты причинил своему верному советнику. За долгие лета страданий. Ты ДОЛЖЕН принять мою милость. Разве ты хочешь остаться НЕБЛАГОДАРНЫМ?       — Я… кха-кха! Благодарен. — дышать стало совсем тяжко, но Наммуланага таки смог выскрести из горла последний ответ.       И он оказался близко к тому, что хотел от него услышать Дагот Ур. Ибо в воду его опускать не торопились, и даже позволили достаточно откашляться и прийти в себя.       — Вот видишь, Неревар, как просто одним решением можно развеять все наши разногласия. Всего лишь прими…       — Я благодарен за твою заботу обо мне в лечебнице, за подмогу и шанс исполнить мечту о создании панацеи. Но за былое служение древнему полководцу и за его ошибки я ответственности не несу. Ибо я не он. Я не Неревар!       До того момента расслабившееся лицо Дагота перекосило злостью. Без слов и промедления он снова вдавил Наммуланагу под воду.       Опять! Неужели Ур будет так его пытать, пока из отчаяния лекарь не согласиться со всеми его требованиями? Насколько его хватит? А если он таки захлебнётся? Что будет с разрушающимся от чумы миром? Если Наммуланага так и не успеет передать рецепт своего зелья?       Надо было отдать ту записку Эвесе. Только она слишком быстро сбежала, а парень был слишком удивлён. А ведь она не просто так торопилась. Она поняла. Она узнала Шармата за его спиной. Но предпочла уберечь свою шкуру в первую очередь. И Наммуланага её не винит. Любой среднестатистический разумный поступил бы также.       Герои остались только в преданиях. Там же остался и великий Хортатор Ресдайна.       Да вот только Наммуланага-то ЗДЕСЬ в отличие от них. Это его губят. Это ему перекрывают кислород.       Его заставляют принять чужую маску. Его кличут чужим именем. Его предают за чужие поступки.       Почему? Почему он должен страдать из-за чужих ошибок? Почему Ворин не мог остаться просто… Ворином?       Зачем было всё рушить?       Шармат во всем виноват! Если бы он не подарил Наммуланаге чувство дружбы и заботы, одинокий сирота из центральных земель бы к ним не пристрастился!       Во всём виноват он сам. Зачем было заводить этот разговор? Зачем провоцировать? Надо было и дальше плыть по течению. Лучше бы он потерял разум в болезни, зато окружённый заботой.       Но…       Наммуланага правда не хочет сгинуть вот так!       Пальцы скребут по внутренней стороне ванны, чтобы обессиленно упереться в дно ванны, запутываясь в упавшей под воду марле.       И тут блондин нащупывает ручку деревянной расчески. Тонкая, аккуратная работа, подаренная пациентом из Маар Гана.       Времени на колебания нет. Он хватает ту со стороны зубьев ручкой вперед. Из последних сил Наммуланага втыкает деревяшку прямо в светящийся сквозь воду чужой третий глаз.       Под водой звук чужой агонии приглушается. Но на плечи больше не давят когти, и парень выныривает из ванны, жадно глотая запах солоноватого железа вместе с долгожданной порцией воздуха.       Как же хотелось отдышаться, но лёгкие распирало от боли. Как же хотелось жить, но после его отчаянного поступка Шармат может убить его в приступе ярости. Нужно было действовать быстро. На опережение.       Или он, или его.       А Наммуланага очень хочет жить!       Поэтому он хватает спрятавшего кровоточащее лицо в ладони агонизирующего Дагот Ура за мантию на груди, и на крае сознания вспоминая, каким легким показалось его тело в день прибытия, прибегнув к корпрусной силе, перетаскивает шарматово тело в ванну, перекатываясь сверху. На этот раз уже Дагот Ур оказывается под остатками расплескавшейся воды, а Наммуланага из всех сил задыхался, но ответно душил, вцепившись в шею.       Почувствовав реальную опасность, Ур попытался призвать в руки магию. В ответ, заметивший его помысел лекарь вдавил всё ещё не вытащенную из глазницы расчёску сильнее, получив в ответ истошные нечеловеческие вопли и потухшие на руках зачатки заклинания.       Блондин понимал — древнего, практически неуязвимого мага не убить, лишив воздуха и повредив лицо.       Ручка расчёски точно задела жизненно важные части головы. Пробила мозг в конце концов. Но Шармат всё равно дёргался. Такой же не желающий проигрывать и отчаянный, как и его смертный оппонент.       Лишение воздуха его точно не убьёт. Значит нужны были меры посерьёзней. Оружие… Оружие! Наммуланаге нужно оружие. А из него у целителя была лишь старая дубинка и костяной кинжал, подаренный Акином.       Точно! Кинжал! Парень всегда держал его в одежде, не расставаясь, как и советовал старый эшлендер. Надо было только успеть добраться до скинутой на кровати верхней мантии.       Ещё раз вбив деревяшку в глаз, когда представилась возможность меж уворачиваниями от чужих когтей, лекарь оттолкнулся в сторону тканевой перегородки, скрывающей его мнимо безопасное пристанище, и, спотыкаясь на каждом шагу, упал на колени прямо у сброшенной мантии. Пока он судорожно шарил в тканевых складках, позади раздался зловещий звук расколотого дерева и плеска воды. По каменному полу зашуршали хромые шаги мокрых ног.       Наммуланага успеет. Он найдёт лезвие. Он…       Тканевую штору с размахом срывают, и над склонившимся лекарем нависает темная тень.       — Непростительно. Какое великолепное, головокружительное простоду…       Наммуланага резко поднимается и делает выпад в самое сердце.       Дагот Ур не успевает закончить свою фразу. И отшатывается с воткнутым в грудину костяным кинжалом.       Наммуланага… смог? У него получилось?       Руки данмера сходятся на застрявшем в плоти лезвии с недоумевающим выражением на лице. Деревяшки в глазе больше нет, а два неповрежденных разглядывают новую рану с неуместным интересом.       Блондин отшатывается, падая задом на кровать из-за лишившихся сил ног.       Шармат усмехнулся.       — Хах! Опять ты ранишь мне сердце, дорогой Хортатор. — с хрипом шепчет данмер, заливая подбородок темной кровью из уголков губ. — Но ничего. Наш разговор ещё не окончен. Ведь я вновь вернусь во имя отмщения. Просто подожди и мы…       Дагот Ур медленно опускается на колени, подползая под ноги к Наммуланаге и протягивая руки к лекарьскому лицу.       — …обязательно вновь будем вместе.       Со звуком упавшего ему на колени тела, лечебница Наммуланаги погрузилась в звенящую тишину. Или это в ушах звон стоял? Словно хор железных колоколов. Они отбивали ритм в такт единственному бьющимуся в комнате сердцу.       Только целитель уверен, что его источник жизни бьётся куда быстрее нарастающего звона.       — А-хах… А-ХА-ХА-ХА! — истерика вырывалась сквозь стиснутые до трещин зубы, пока рука дрожью легла на поникшую чернявую голову мертвеца он с самого начала был мёртвым, бездумно поглаживая слипшиеся от крови пряди. — А-ХА-ХА!       Наммуланага снова остался один.       Он всегда был один. Ему не привыкать.       Но теперь он познал чувство уз — даже если те плелись не с ним, и дружбы — даже если она основана на лжи.       Одиночество теперь приносит боль. Оно всегда приносило, но не так явно.       Что… что он теперь будет делать без Ворина? Один, совсем один.       Он не хотел остаться без Ворина! Ему нужен Ворин! Чтобы бродил где-то на периферии, разговаривал ни о чём и обо всём сразу. Обращал на Наммуланагу внимание, заботился. Чтобы Наммуланага заботился о его бедовой голове в ответ.       Но…       Но, Ворин был Шарматом. А Шармат хлопотал лишь ради мнимой маски погибшего героя, отпечатавшейся во взоре трёх глаз на месте лица целителя.       А Наммуланаге нужен был только Ворин. Это Дагот Ур должен валятся у его ног мертвецом. Не Ворин. Ворин должен жить.       Наммуланага дрался с Дагот Уром, не с Ворином. Ворин бы никогда не поднял на него руку. Наммуланага бы никогда не напал на Ворина.       Не убил бы. Не убил. Он его не…

Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил

Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил

Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил Убил

УБИЛ

      Ворин не может быть мёртв!       — А-ХА-ХА-ХА-а-а-а! — в горле ощущается привкус собственных слёз, и на последних искрах здравомыслия Наммуланага понимает, что у него начинается истерика.       Он ничего не делает, чтобы предотвратить её.       Зачем? Нельзя терять драгоценное время на столь бесплодную затею. Каждое мгновение теперь на счету. Наммуланага должен успеть зашить эту ужасную рану у друга на груди! Он ведь победил Шармата! Почему тогда Ворин не возвращается?       Ворин вернётся. Он вернётся. Вернётся.       Чужое тело перетаскивается с колен на простыни кровати.       Наммуланага просто должен его хорошенько подлатать. Не зря же он целитель!       Окровавленная роба разрывается, открывая поражённую костяным кинжалом грудь. Тот застрял меж рёбер, потому вытаскивается из раны с трудом. И с тряской.       Или это руки трясутся.       Чьи руки?       Ах, лекарь совсем забыл куда дел свои инструменты для вскрытия. Ничего, кинжал тоже подойдёт. Даже если с ним операция будет происходить чуть дольше. Время ещё есть. Ведь Ворин сильный. Ему даже дышать не нужно было оказывается! Значит не нужно беспокоится о нехватке кислорода в крови и… просто надо зашить грудину, а там…

…

*БАМ*

…

      Мягкое и разорванное. Алое, как данмерские глаза. Небьющееся.       А что…       А что делать с проколотым сердцем? Ох, оно ведь должно запускать кровь по организму. Но теперь неисправно. Наммуланаге тоже его заштопать?

…

*БАМ*

…

      Кинжал легко прорезает артерии, кровь не брызжет, а течёт ленивой струёй. Центр мнимой жизни в ладонях очень лёгок. Сердце нужно…

…

*БАМ*

…

      Нет. Слишком изранено. Нужно найти альтернативу. Нужен донор. Наммуланага может поймать прохожего? А корпрусное сердце подойдёт? Их на улице рядом куда больше.

…

*БАМ*

…

*БАМ*

…

*БАМ*

…

      Да что это там СТУЧИТ?!       Размеренный звон мешает лекарю думать, а думать ему приходится много. Надо найти источник и заткнуть. Ничто не имеет право мешать спасению друга.       Парень хмуро осматривается по сторонам, пытаясь уловить, откуда исходит противный стук. Сердце с осторожностью убирается в чистую кирамическую миску.

…

*БАМ*

…

      И Наммуланага понимает, что звук исходит из пространственной сумки. Той самой, с которой пришёл Ворин, и которую он убрал в дальний угол под этот самый стол. Убрал и ни разу не прикоснулся. Игнорировал собственные вещи.       Наммуланага Неревар казался ему важнее этих вещей?

…

*БАМ*

…

      Этот противный звук!       Целитель ползком достаёт сумку из-под стола и открывает её, высыпая содержимое на пол.       Об камни ударяется сначала нечто прямоугольное с глухим стуком, две громкие металлические вещи и грузный звук большого свёртка ткани.       Наммуланага смотрит на открывшееся взору содержимое. Связанная бечёвкой кипа старых пожелтевших книг с одной верхней, чьи страницы кажутся намного белее и свежее остальных. Замотанный в ткань… каменно-лезвеевый кинжал? И также запакованный молот. Парень, поддавшись любопытству, разворачивает ткань кинжала и на пробу касается рукояти искусно выкованной двемерской работы.       — А-а-айиии!       Чтобы его руку охватила нестерпимая боль без пореза.       Кинжал был мгновенно отброшен в сторону, пока руку дёргало остаточными болевыми конвульсиями.       Это что за безалаберное зачарование такое? А если хозяин клинка сам случайно коснётся лезвия в пылу битвы? На молот поди такая же дрянная магия наложена? Наммуланага не собирался проверять. Двемерское оружие было отложено, как было в обмотке, подальше обратно под стол.       Это же не оружие, да? Это инструменты. Инструменты Кагренака. Совсем как в книжках сказаний в храме Маар Гана.

…

*БАМ*

…

      Книжки были отодвинуты в пользу всё ещё противно навязчивого звука, исходящего от третьего свёртка.       Он заставит этот звук утихнуть и, наконец, пойдёт искать Ворину подходящее сердце. Сейчас… сейчас…       Ткань разворачивается слоями. Сначала первый — чистый и нетронутый. Потом второй, неестественно тёплый. Третий — с подпалинами. Четвертый и пятый, совсем уж смердящие гарью. Шестой и седьмой — с ещё тлеющим пеплом на прожжённых участках. Восьмой, похожий на горящее решето. И Девятый, от которого остался один только пепел.

…

*БАМ*

…

      Под ними Наммуланагу ждал огонь.

…

*БАМ*

…

*БАМ*

…

      Концентрация жара, лавы и крови, заключенные в усеянную безжалостными порезами плоть.

…

*БАМ*

…

*БАМ*

…

*БАМ*

…

      Оно было живое. Это оно билось.       Отчаянно. Не сдаваясь. Оно желало жить и дарить жизнь.       В миг противный звук стал подобен сладостной трели скворца.       — Нашёл… Искать больше не нужно.       Неважно, что в три раза больше обычного сердца. Неважно, что при прикосновении к нему, руки Наммуланаги жжет огнём и чувствуется запах жареной кожи. Боль — обыденна. Агония — не сравнима с чувством одиночества.       Лекарь подносит Башенный Камень к распоротой грудине своего дорогого товарища. Он сам не заметил, как поломал тому рёбра, чтоб добраться до цели. Но, неважно. Срастётся всё. У Сердца в его горящих руках хватит сил всё исправить. Весь его жар перенаправится в жизнь. И вернёт её Ворину.       Снова.       Только оно слишком большое. Его нужно лишь совсем немножко… подправить до нужных размеров. Где там был его костяной нож?

…

*БАМ*БАМ*БАМ*БАМ*БАМ*БАМ*БАМ*

…

      Орган, словно уловив ход лихорадочных мыслей смертного, коего не отпугнуло его внутреннее пламя, опасливо издало ещё больше звуков. Ещё быстрее. Беспокойнее.       А потом выпустило из себя ослепляющий свет и… уменьшилось до приемлемых размеров.       Какой… чудесный артефакт!       Такой податливый. Такой готовый дарить жизнь. Наммуланага ему очень благодарен.       Большое, большое спасибо!

…

*БАМ*

…

      Сердце издало тихую, словно слезливую трель.       Ох. Наммуланага чувствует это. Наммуланага понимает.       Его тоже никто никогда не благодарил за помощь.       Осторожно, словно держит в руках не раскалённую плоть, а мягкий зефир, лекарь вкладывает сердце в пустующую грудь. То располагается как влитое. Даже лучше изначального.       Но такое же израненное.       Осталось соединить артерии. Только чем? Обычная нить сгорит. Что может выдержать магический жар, если даже заражённые корпрусом руки полностью лишились кожи и не торопятся с регенерацией?       Ответ быстро потерял актуальность, как только обрубки артерий и вен Первого Камня сами собой слились с телом. И мгновение спустя, показавшееся Наммуланаге вечностью, прозвучал первый СТУК.       Уже не казавшийся противным или сладостным.       Он был естественным.       И как только магия жизни восстановила рёбра и залечила грудину, стал сопровождаться такими же естественными вздохами.       Ворин снова был жив.       А значит, он должен скоро очнуться. Это замечательно, но… если вместе с Ворином очнётся и Дагот Ур? Что же тогда делать Наммуланаге? Найти способ выкорчевать Шармата из сущности дорогого друга? Это будет тяжело, но Наммуланага способный — найдёт решение. А пока нужно предотвратить опасную ситуацию заранее. Если Шармат таки появится, то нужно лишить его способности навредить.       Парень взял в руки верёвку из запасов, проверив ту на прочность. Не рвётся от его корпрусной силы — значит подойдёт.       Находящееся в бессознательном состоянии тело он перетащил на свою кровать и обмотал веревкой поперёк груди, привязав к кровати, а руки и ноги к её углам. Неудобно, зато удержит Ворина, если Дагот Ур внутри него всё же взбесится. Ненадолго удержит, но парню хватит, чтобы найти способ обезвредить всевварденфеллское зло или хотя бы убежать. Некуда.       Как только Ворин был крепко привязан, лекарь наконец позволил себе обратить внимание на весь сопутствующий его схватке с ужасом горы ущерб.       Разбитая ванна? Не страшно. Починим.       Весь пол залит водой с кровью? Отмоем.       Сердце разбито? Склеим. Как обычно.       Руки в ожогах до мяса? От шока не чувствуется боль — разве не удачно вышло? Успеем найти бинты и обеззараживающее с восстановительным.       Вся физическая боль скорее всего настигнет Наммуланагу, как только он начнёт обрабатывать открытые участки мышц. Значит надо смешать оба зелья в один котёл. Разбавить водой, добавить на две трети меньше обезболивающего, чтобы не произошло обратной реакции. А потом встать над переливающейся зеленью жидкостью.       И опустить в неё руки.       — А-А-А-А-А-А-А!       И получить ожидаемый болевой шок.       …       Обморок стал долгожданным спасением.       От всего.

***

      Первое, что почувствовал Наммуланага после тяжелого пробуждения, это холод каменного пола Зала Пропильонов. Тянуло прохладой. Значит, на улице была ночь. Вторым ощущением стал зуд на руках. Это было хорошо. Смесь зелий уже подействовала.       Парень со сдерживаемым стоном поднимается с пола в сидящее положение, заправляя выбившиеся локоны за уши покрытой слоем тонкой свежей кожи рукой. Прикосновения покалывали? Но не вызывали нестерпимых мук, уже хорошо.       Нужно было скорее выпить восстанавливающее интеллект зелье, пока Наммуланага ещё понимал, что вокруг него происходит. А потом взяться за варку исцеляющего корпрус. Ингредиентов почти не осталось, но лекарь что-нибудь придумает.       Новорожденным оленёнком целитель с усилием медленно поднимается на ноги, игнорируя предобморочный стрекот на затылке и тёмные пятна по углам зрения. Мигрень била по вискам стальным молоточком, от чего не сразу получилось сфокусировать зрение.       А как только получилось, промелькнуло желание тут же глаза закрыть и никогда не открывать.       Потому что поймать непривычно блестящий взгляд двух чужих глаз под пустой глазницей было тяжко.       — Эй? Я вижу, что ты меня видишь. Детская игра в домик не прокатит. Ха-ха… Если бы я ещё знал, откуда я знаю, как в неё играют.– последнее прошептали тише и себе под нос. Блондин всё равно услышал. Только верить своим ушам было сложно.       Этот просторечий говор и недоумевающий взгляд без тягостных тайн за ним — всё это не было свойственно характеру ни Ворина, ни Дагот Ура, какими их знал Наммуланага. Но, всего лишь один раз. Лекарь помнит, как один единственный раз, подвластный влиянию Дагот Ура, Ворин издал точно такой же чистый, глуповатый смешок в ответ на такую же глупую шутку от Наммуланаги, вымотавшегося за сутки непрерывной работы над припарками.       Он захохотал. Искренне. А потом резко оборвал смех, прикрыв рот рукой и вернув привычную меланхолию взгляду. На вопросительный взгляд прозвучал ответ, что подобное поведение неприемлемо его положению.       Неужели это означает, что сейчас перед Наммуланагой то самое, спрятанное глубоко в сущности Дагот Ура? Его чистая основа. Не искаженная потрясениями, болью и безумием — первоначальная личность?       — Знаешь… я читал желтую книгу, которая начиналась точно также. — неожиданно выдал первоклассный бред из своего рта привязанный данмер, а потом нахмурился. — Что бы это не значило, но сейчас — это первое, что приходит мне в голову. Что вообще такое желтая книга? И где я… СТОП! Самое главное! А Я КТО?       …       Что за бред, во имя праведного взора Акатоша, Наммуланага только что услышал?!       — Страшенный пацан, а хоть ты знаешь кто я? О! Уже неважно! Странный мужик в моей голове уже сказал, что меня зовут Ворин. И… требует называть его королём Думаком, а не странным мужиком. А В СМЫСЛЕ «ТЫ КУДА БОЛЕЕ СТРАННЫЙ СЕЙЧАС»? А до этого я какой был? В СМЫСЛЕ «БОЛЬНОЙ»?! В СМЫСЛЕ «ВО ВСЕХ СМЫСЛАХ»?!       …       Мужик в голове.       …       Нет. Нет, уж. Это не то, о чем Наммуланага будет задумываться прямо сейчас. И, возможно, никогда. В данный момент есть куда более насущные задачи.       Молодой эльф отвернулся от Ворина очень странный, но всё же он, переключив всё своё внимание на стол с алхимическими устройствами. Сначала нужно выпить зелье интеллекта, потом приготовить панацею. Ворин может немножечко подождать, пока целитель не придёт в себя. Тем более, откуда парню знать, не притворяется ли тот, решив сыграть в куда более долгую игру с иным подходом.       Как же хорошо, что он жив. Но проблемы никуда не делись. Если он сейчас не поторопится — и слова связать не сможет. Не то что, себя осознать.       — Эй? Ты, что, решил меня игнорировать? — раздалось неуверенное нытьё со стороны кровати. — Хотя бы руки-ноги развяжи, затекли уже. Или, погодь. Так я пленник? Ещё ни разу в жизни не был пленником. Наверное. Я не помню. Но всё равно так волнительно! О! Думак говорит, меня пару раз пленили норды. А потом Неревар с моими братьями ходили бить им хлебальники. — от столь мимолётного упоминания триггерного имени без капли особого внимания на него, лекаря дёрнуло дрожью. — А? Да, да, лица. Но суть одна же. Хотя откуда я это помню. Ух-ты! Меня тут осенило! У меня же есть семья! А Неревер тоже мой брат? В смысле «Нет, слава тональностям»?       Этот… Он хоть когда-нибудь затыкался? Хотя бы на чуть-чуть? Будучи Дагот Уром было удивительно, если наговаривал фраз за день на минуту продолжительностью, а тут словно прорвало! Как же раздражает.       Бесит неимоверно! Заставляет нервничать и хотеть треснуть его тяжелым предметом, но…       Почему же не вызывает чувства тревожности?       — Чисто для самоуспокоения — я тебя чем-то обидел? — серьёзный тон в разрез предыдущему лепетанию отвлёк от поджигания костерка под перегонным кубом и поманил обернуться. — Если так, то могу понять почему связал. Хотя не уверен чем мог тебя испугать. Я же не приставал? Пожалуйста, скажи, что нет. Я вообще не по мужикам. Не мог же перепутать? Или я обворовать пытался? Нагрубить? Не убить же? Кровь на полу оставляет мало идей для воображения. И все они не очень хоро… ТО ЕСТЬ КАК «ЧУТЬ НЕ УТОПИЛ»?!       Если это и вправду был необъяснимым образом голос правителя двемеров в Вориновой голове, то он явно своего «носителя» не щадил.       Так, или иначе, если этот голос реален, то он даёт надежду на то, что происходящее сейчас — не очередная игра злого божества.       Наммуланага молча кивнул своему решению, подхватил с пола костяной кинжал, что так и остался валятся после спонтанной операции, и приблизился с его коричневатым от запёкшейся крови лезвием к данмеру.       — Парень, давай не будем горячиться! Все разногласия можно решить без помощи острых предметов! — заворочился в путах тот, безостановочно выкрикивая бессмыслицу.       — Ты можешь… — сдавленным шёпотом больного мигренью прошипел целитель, указывая на лежачего кончиком кинжала. — Заткнуться хотя бы на четверть часа?       Тот посмотрел на него с опаской, но всё также недоумевающе.       — Ну, знаешь, я уже открыл рот. Так что вряд ли заткну его когда-нибудь. И нет, Думак, мерзко-муха не залетит!       Хорошо. Ладно. Значит уговорами не получится добиться тишины. Как там затыкал Наммуланагов бывший смотритель приюта особо говорливых деток и тех, кого он просто недолюбливал?       Тяжелой работой.       — Как меня зовут? — раздражённо спросил он Ворина, который, судя по всему, потерял память. — И пусть твой «мозговой друг» не подсказывает.       — Э-э-эм?.. Сколько, говоришь, у меня попыток? После провала же не будет кинжальчика в бочок, м?       Подобные слова. Эта нервная улыбка. Теперь уже Наммуланага начинает чувствовать себя угрожающим психом.       — Ты совсем ничего не помнишь?       Того, как упал на порог лечебницы. Как называл своим другом. Дни, проведённые за тяжёлым лечением пациентов и тихие времена без посетителей. Как улыбался, помогал, заботился. Лгал, мешал и топил.       — Чист, как белое квамовое яичко, пацан. — горбатый нос забавно поморщился. — Только образно. На самом деле от меня розит чем-то солёным. Фу.       — Это засохшая кровь. — не поскупился на разъяснение целитель.       — Не успокоил.       — Я и не собирался. — и втыкает кинжал рядом с туловищем привязанного, разрезая поперечную верёвку.       Если Ворин таки потерял память, то Наммуланага не собирается складывать на него ответственность за деяния его Дагот Уровой стороны. Дагот Ур и Ворин — разные. Они есть один мер, но личности иные.       А может быть одна, только не раненная.       — Твою ж! — испуганно выкрикнул Ворин, отодвигаясь телом от воткнутого кинжала. — Такими темпами от меня не только кровью вонять будет, но и другими телесными жидкостями! Подумал — всё-таки зарежешь.       — Не зарежу. — безразлично пожал плечами Наммуланага, окончательно потеряв силы на эмоции. — Помощник мне полезнее трупа в комнате. — и принялся разрезать путы.       — М-да. На пышущего здоровьем ты не похож. Ты собирался варить себе лекарство? Какая от меня требуется помощь? Я могу рассчитывать на заживляющую мазь за хорошее поведение? Кажется, у меня на лбу большой порез…       Точнее, пустая глазница. И её бы вычистить от остатков тканей, обработать исцеляющим зельем да забинтовать пока не попала инфекция. Хотя какая инфекция одолеет корпрус?       Тогда порядок дел меняется.       Сначала зелье интеллекта. Затем Воринова глазница. А только потом панацея.       — Вот. — освободив «пленника», Наммуланага достает с той же полки, откуда брал себе обезболивающее, ещё один такой же пузырек. — Выпей. Мне придется вычищать тебе рану, а это процедура не из приятных.       Ворин с подозрением косится на зелье в протянутой руке и не скрывая недоверия уточняет:       — Это точно не яд?       — Нет. Пей.       — Точно?       — Пей, говорю! Иначе сам будешь себя латать.       — Ладно, ладно! Не нервничай. — примирительно махнул ладонями Ворин, взяв зелье из лекарьских рук.       — И запомни — меня зовут Наммуланага. Никаких других имён. Никаких сокращений. — строго предупредил блондин, предупреждающие указав пальцем на глотающего лекарство собеседника.       Тот икнул от быстрых глотков, совсем не благородно не по Дагот Уровски вытер рот рукавом и посмотрел целителю прямо в глаза.       — Понял. — кивнул он. — Как скажешь… Наммуланага.       Последние сомнения покинули разум лекаря.       Перед ним был только Ворин.       Ибо Дагот Ур так ни разу не произнес его имени.

***

      Ворин вёл себя довольно спокойно, пока лекарь хлопотал над его третьим глазом. Это была единичная акция смирения с его стороны. Затем данмеру словно подложили под зад личинку скриба. Он еле-еле мог сгруппироваться на одном месте, всё время лез под руку. Только, в отличие, от прошлого «себя» это не заканчивалось испорченным зельем или пропавшими записями. Ворин мельтешил, но помогал. Подавал ингредиенты и следил за кипением котла также, как и Дагот Ур. Эта черта поведения у них была схожа. Только в тех случаях, когда Шармат выполнял задания целителя в молчании, нынешний Ворин не пропускал случая расспросить о том, для чего они это делают, как лучше выполнить задачу и правильны ли его действия. Дагот Ур был уверен в себе безразличен, в то время, как Ворин смотрел на открывшейся для него мир глазами желающего знаний ребёнка. Даже если мир этот ограничивался стенами Зала Пропильонов. Он с интересом слушал рассказ блондина о его прозябании в лечебнице ДО потери памяти. Иногда комментировал. А от истории о собственном недоубийстве Дагот Ура? Самого Наммуланаги? Нервно дёргал плечами.       — А ты уверен, что твой… бывший друг не навешал тебе лапшички на уши? Он мог и не смешивать ничего в крови, а просто капнуть своей. Если он и есть заражённый создатель этой пакости, значит корпрус в нём более концентрированный. Может быть, он что-то вроде первоначала чумы? Вот поэтому зелье у тебя и получилось. Хотя зачем гадать, давай моей крови туда капнем и проверим. Или… О! — заметив на столе что-то раньше целителя, Ворин подхватил вещь в руки. — Как раз подойдёт. И вену резать не придётся.       И прежде, чем Наммуланага даже успел среагировать, бросил в бурлящий котёл пронзённое Дагот Уровское собственное сердце.       Под взглядом округлившихся глаз лекаря, содержимое котла поднялось белой пеной, утихло и приобрело правильный алый цвет.       — Вроде прокатило? — не изобилующим интеллектом взглядом посмотрел на застывшего блондина бывший Шармат.       — Ты…       Столь грубое добавление катализатора могло привести к взрыву зелья в восьмидесяти процентов случаев. Этот полудурок умудрился попасть в счастливые двадцать. Ценою Наммуланаговой ранней седины.       — Ты совсем ЧОКНУТЫЙ?       Хотя, нет. Это был даже не вопрос.       Утверждение.       — Но ведь получилось же!       Вместо сумасшедшего безумца ему подсунули сумасбродного болвана.       Наммуланага не в гневе, если может так показаться. Нет.       Наммуланага совершенно счастлив.

***

      Панацея подействовала на её создателя точно также, как и на остальных пациентов. То есть, излечила все вредоносные симптомы, купировала заразность, но оставила на теле неизгладимые шрамы от язв и гноя.       Больше не было привычно изящного лица с идеально чистой кожей. Ноги и тело покрывали светлые участки неровных шрамов, а руки так и остались с более высветленной, свежей кожей на месте ожогов. Всё то, что привлекало к блондину нежелательное внимание, наконец, исчезло. Он был страшно, СТРАШНО красив.       И только он сам мог понять насколько подобная КРАСОТА была приемлимее «общепринятых» норм.       — Я не помню как ты выглядел без шрамов, но если тебе нравится — то какое кому дело? Ты ж не собираешься всех заставлять шрамировать себя. — пожал плечами Ворин, допивая свою порцию панацеи «ради прико… ох, я хотел сказать — ради науки, Наммуланага!».       Ах, точно. Не только он. Теперь у него появился по настоящему понимающий мер.

***

      — Я понимаю — мне жрать не нужно. Но тебе-то надо! Тем более, рис теперь не катит. А у нас только он в запасах и остался. Посмотри, что с тобой происходит!       — За приделами крепости бродят корпрусные твари. Выходить на охоту небезопасно. — смиренно ответил блондин, смотря на лужу только что выблеванного содержимого желудка. Солёный рис так и не переварился, плавая в желчи белыми кусками. Надо бы прибрать свой беспорядок.       — Так давай их с далека поубиваем, из укрытия?       — Чем?       — Я не… погодь! Есть идея.       В тот день Ворин набрал себе в сумку весь острый хлам, какой нашёл в лечебнице, и вышел за дверь. Прождав достаточно долго, чтобы начать волноваться, блондин сквозь страх выбрался на улицу проверить — жив ли дурень.       Чтобы в очередной раз округлить глаза, едва выглянув за забор крепости вниз.       — Наммуланага? Друг, смотри! А они не такие уж и страшные. — махая руками, крикнул Ворин, сидя… на груде поваленных калек корпруса. А вокруг пятнышками кровавой серости валялись жуткие существа с щупальцами на месте глаз. — Пойдём искать алита на пожрать? Если что прикрою.       — Ты чокнутый.       На этот раз Наммуланага даже не пытался придать своей фразе вопросительную интонацию.

***

      Ворин был громким, ярким и бодрым. Но, несмотря на баловство, умел вовремя прочитать атмосферу в комнате и не покушался на личное пространство.       Всегда был готов поддержать разговор, напоминал лекарю о приёмах пищи, а когда блондину нужно было уединиться для повседневных нужд — переодевания, ванны и прочего, без слов и напоминаний выходил за дверь лечебницы со стулом и какой-нибудь книгой, предупредив, что покараулит вход от незваных гостей.       «Тот» Ворин тоже был готов поговорить, напоминал поесть и защищал от агрессивных недоброжелателей. Только личное пространство для него было понятием своеобразным. Он не выходил из комнаты, предлагая отгородится перегородкой, чтобы не отвлекать друг друга от дел. Наммуланаге было неудобно, но терпимо.       Ворину нынешнему хватило всего одного взгляда, чтобы от понятливо хлопнул дверью и не держать обиды.       — Я не тупой и моё самомнение не пробивает колышком небеса. Любой имеет право побыть один. Тем более рамки приличия придумали не просто так. Конечно, батат знает, откуда я это помню и понимаю. И почему всё время так нахваливаю память корнеплода. Странное выражение.       Это чувство… так ощущается комфорт?

***

      Однажды целитель сказал упавшему ему на порог путнику, что не лазает в чужих вещах. (Спрятанные сундуки бандитов не в счёт. Если бы ему попался один такой — обнёс бы до последней соринки). И он не собирался противоречить собственным принципам.       Потому и указал Ворину на завёрнутые инструменты и кипу книг, сложенные под тем же столом.       — Это «твои» вещи. Не советую трогать оружие голыми руками, а вот книги только для твоих глаз. Каково бы ни было их содержание.       Следующие три дня Ворин «пропал» за непрерывным чтением.       А как только вышел из читательского «транса», застыл пустым взглядом на отвлёкшемся от нарезки трав Наммуланаге.       — Горько. Всё это. — всё что сказал бывший Шармат, прочитав, как оказалось, «свои» дневники.       Таким смиренным и уставшим голосом.       А потом также тихо извинился за попытку убийства. Даже будь она не совсем его ответственностью.       — По крайней мере… — но грусть не задерживалась подолгу в этом НОВОМ сердце. — Апокалипсис отменяется, да? Зачинщика больше нет. Как и артефактов, которыми он вызывал мор.       — Вообще-то, ключевой артефакт у тебя в груди, Ворин.       — Что ты подразумеваешь под… В СМЫСЛЕ — ТЫ ЗАШИЛ В МЕНЯ СЕРДЦЕ ЛОРХАНА?! — взвизгнул данмер, принявшись носиться по комнате.       Какой же… громкий.       И комфортный.

***

      Ворин часто выходил за пределы Фаласмариона. А затем возвращался со свежей тушей дичи, собранными травами и частями тел жуков. Он также посещал Маар Ган (ради девиц и выпивки, на которую зарабатывал мелкими поручениями), потому целитель попросил отнести туда копии рецепта зелья от корпруса.       И на этот раз Наммуланага точно был уверен, что друг его не обманул. Не выбросил листы.       Потому что, спустя время пациенты вновь стали прибывать в крепость. Но с самыми обычными жалобами. Лишь некоторые болели ранней стадией корпруса. И почти каждый из них рассказывал о священной деревне, где в Святилище на алтаре Камня нашли спасительные тексты с рецептом от Зла.       Иронично, что о «Святом», который утверждал, что нашёл такое же средство, никто больше не вспоминал.       Снова за своё исцеление народ боготворил высшие силы, а не лекарей. Привычное дело. И даже совсем не обидное.       «Рецепт был найден под скалой, что была брошена злым Принцем Даэдра в бессмертного поэта! Славься Вивек и его дар!»       Всю славу получил бессмертный лжец. Так называл живых богов Трибунала Ворин.       Наммуланага, как-то выслушавший эшлендеровскую версию истории от Мисуна, с другом был согласен.       Но зато, к нему больше не было лишнего внимания. Везде свои плюсы. Ворин посчитал также, поэтому и оставил рецепт в храме тайно. Всё так же продолжая посещать Маар Ган под видом странствующего, ни чем не примечательного, приключенца.       И ни разу мер даже не задумывался о том, чтобы уйти из крепости навсегда — дабы найти собственную судьбу.       А на прямой вопрос лекаря, только отмахивался, с усмешкой уверяя в том, что чувствует в здешней местности что-то родное и не хочет уходить далеко, тем более бросать своего друга в одиночестве.       Но всё же предлагал парню однажды отправиться в путешествие по острову. Вместе. В поисках приключений.       Наммуланага поймал себя на мысли, что такая перспектива больше не казалась ему тревожной, как раньше. Можно было снова покрасить волосы и отправится в путь с верным товарищем, что по-настоящему не обидит. И будет сражаться плечом к плечу.       С дружбой до последнего вздоха.       С искренностью и смехом.       И с душой.

***

      Неизведанные места.       Приключения с верным другом.       Яркие моменты.       Да. Это было бы прекрасно.       Наммуланага готов жить.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

END

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Уточнения для происходящего в AU: ~ Да, то племя эшлендеров — это печально известные Эрабенимсун с их переворотом власти. ~ Дагот Ур был в сознании всё то время, пока Наммуланага думал, что тот в голодном обмороке. Ур может быть и сумасшедший, но 400+ лет стажа в политике сделали своё дело, и тот решил проверить поведение «старого друга», поставив себя в мнимо уязвимое положение. ~ Тщательного медосмотра он точно не ожидал. ~ «Ты видишь здесь кого-то ещё на больничной койке?» кукушнутый мозг Дагот Ура услышал как «Ты видишь рядом со мной кого-то, кроме себя?» и воспарил собственническим ликованием. ~ Дагот Ур спустился с горы, потому что настоящий Нереварин его нагло проигнорил. ~ Если Нереварин не идёт к Дагот Уру, Дагот Ур идёт к Нереварину. ~ Вместе с Сердцем и инструментами. А то надо же иметь доказательства того, что он может одарить своего «былого друга» несравненной силой, если тот примет его сторону. Акуллахан пару месяцев без него перебьётся. ~ Дагот Ур не обоср*лся от зелий, нет. (Но обоср*лся во всем остальном канонически) ~ Дагот Ур, переквалифицировавшись из вселенского зла в домохозяйку: Зато рядом с моим дорогим Нереваром) ~ Дагот Ур заразил контрабандиста корпрусом, когда поцарапал. Тот вернулся на свой корабль не о чём не подозревая, и перезаразил там всех, так и не успев «вернуться с расправой» ~ Наммуланага некоторое время находился в осознанном отрицании, начиная догадываться, что позволил приблизится к себе чему-то очень опасному и неконтролируемому. И выхода в его патовой ситуации, возможно, не будет. ~ Дагот Ур в тихую саботировал работу Наммуланаги над панацеей пока его не торкнуло от «мне нужна твоя помощь» и он всё-таки поддался порыву. ~ Потом тоже саботировал, но это и без пояснений понятно. ~ Дагот Ур отрезал от ловчего кусок, чтобы сделать вид, что кровь он слил с него, а не у себя. ~ Ревновашки к трупу? Дагот Ур: Практикуем! ~ Дагот Ур со своей кровью для зелья: Поигрался и хватит) ~ Наммуланага, которого такой расклад не прикалывает: Поигрался и скриэйтил эквивалент) ~ Дагот Ур: (＃`Д´) ~ Дагот Ур заразил Наммуланагу, посчитав что тот может и вправду навредить его планам, если таки найдет способ передать в мир рецепт панацеи. Контролируемый Неревар — безопасный Неревар. ~ Наммуланага: 🖕 ~ Храм долго игнорировал Нехта потому, что у них и без него проблем с распространением мора хватало. Обычный лекарь из глуши, которого местные воздвигли в Святые не их дело, пока тот не откинется и ему не понадобится рисовать молитвенный алтарь. ~ Другое дело, когда тот начинает успешно излечивать корпрус. ~ Пропавших по дороге посланников Храма убивали приспешники Дагот Ура по его указке, да. ~ «Трое лжецов у него Нехта больше не отберут. Нет уж» ~ Эвеса Омалас — одна из жрецов-отступников храма Холамаяна что на Берегах Азуры. По сюжету игры в Храме Трибунала засланцем замечена не была, а здесь ей пришлось сыграть роль шпиона вместо Мехры Мило. Из слухов в Храме она узнала про лекарство от корпруса, решив рискнуть жизнью ради того, чтобы хотя бы узнать — потеряно ли оно навсегда, или нет. ~ Почему Фир не послал за изобретателем панацеи своих меров, кода сам искал лечение веками? Плохо, когда ты живешь в эпоху без быстрой связи, а половина слухов доходит до тебя спустя минимум год. И то — верить им не всегда удачная мысль. Эх, была бы у его Башни хотя бы парочка двемерских скарабеев… ~ Наммуланага и отрицание осознания: В Багдаде всё спокойно. В Багдаде всё окей. Корпрусоапокалипсис за дверью: 🌝 Шармат в одной с ним комнате: 🌚 ~ Слои ткани, как аналогия Башен Нирна и богов Аэдра. Восемь слоёв ткани и один истлевший, как бы выделяющийся. Он есть и его, как бы, нет. Как и Девять божеств. Их было восемь, а Талос присоединился к ним позже, и не все его признают. Он есть в человеческом пантеоне, а эльфы (в основном альтмеры) в него не верят. А башни… по идее, вместе с Медной Башней (Нумидиумом) их девять. Но можно ли назвать Нумидиум Башней, если он заимствует свой Камень у Красной Горы? Мантела была ведь лишь заменой, а не Камнем. Опять же, он как бы Башня, а как бы и нет. ~ Усеянное порезами Сердце Лорхана. Оно такое и в Морровинде. Даже на хреновую графику не спишешь. Слишком выделяются порезы. Трибунал из Первого Камня явно не уговорами силу поглощал. Впрочем, как и Дагот Ур. ~ Ворин из Пеплонутых: Просыпается в какой-то стрёмной пещере на алтаре. Ворин из AU: Просыпается в обжитой комнате, но привязанным к кровати когда повсюду щепки, вода, кровяка, а какой-то левый изуродованный блондинчик валяется на полу в бессознанке! Мысли Ворина в первом случае: Я что, родился? Мысли Ворина во втором: Я что, РОДИЛ? ~ Мечта Наммуланаги о страшном хлебале осуществилась хотя бы здесь. ~ Здравствуй Ворин — здравствуй кринж. ~ Капс «В СМЫСЛЕ» и «ТО ЕСТЬ» — это реакция Ворина на слова Думака в его голове. ~ Ворин, когда Наммуланага заставляет его называть полным именем: Главное выговорить, главное выговорить! И… ВЫГОВОРИЛ! ДА! Я СМОГ! ~ Дагот Ур: Подгадить новому Себе, чтоб тот не мог по нормальному сократить длинное имя друга, — как цель жизни. ~ Панацея Наммуланаги отличается от Фировской. Шрамы она не вылечивает. Каким бы ни был гениальным алхимиком Нереварин, у Фира за плечами тысячи лет опыта, а это не пустой звук. ~ В Пеплонутых Наммуланаге не удалось продегустировать алита. Пусть хоть здесь пожуёт ядовитое мясцо. ~ Вемин задумался проверить Главу в его пещере одинокого холостяка только тогда, когда резко ощутил потребность на него наорать. ~ А это чувство в нём зародилось только после того, как кое-кому в Фаласмарионе «вправили» мозги. ~ В каком же Вемин был ах*е, когда не нашёл в зале Аккулахана ни Сердца, ни самого Дагот Ура. ~ «Братья, код красный. Рецедив. Он опять куда-то съеб*лся!» ~ «Нет, Эндус. Без бухла» ~ «Да, Эндус, это очень печально. Лучше бы с бухлом, чем с Сердцем» ~ «Чему ты так радостно улыбаешься, Арайнис? Ты не слышал? Наш кретин на вольных хлебах батат пойми где!» ~ Арайнис, который с тихим счастьем наблюдает, как братья резко начинают возвращать свои былые характеры, переставая быть тенями самих себя. ~ Первая встреча с братьями Дагот, которые таки выцепили всей своей гурьбой в Фаласмарионе только что вернувшихся из путешествия Наммуланагу с Ворином: Наммуланага, смотря на эту странную компанию Вориновых родственничков: Ну? И кого из вас и от чего мне лечить? *Самый бледный из семёрки сплетает пальцы в замок, приложив к сердцу и вздыхая с выражением неподдельной радости на лице* Даже не думай, Гильвот. *Чтобы тут же быть одёрнутым остальными шестью* ~ Эндус: Судя по симптомам, нам всем надо лечить посттравматическое расстройство, но зачем слушать бредни брата-алкаша? Все: Что? Эндус: Давайте нажрёмся, говорю. Бухло хорошо склеивает диалог. ~ Думак так и остался в голове Ворина. Как и многие двемеры у своих. Печально, но никакого Прорыва с одновременным уничтожением и пересадкой Сердца не было. Сердце не уничтожили, а только пересадили. Никакого разрыва связи с его Миром не произошло. ~ Бедный Думак, он остался в этом цирке навсегда. ~ Как и Арайнис. ~ И Вемин. ~ К сожалению. ~ Думак с Арайнисом и Вемином «живы», но в противовес весь Вварденфелл в бездну — супер равноценный обмен. ~ Утол всё ещё успеет заделать Аурэля, просто чуть позже. ~ Азура всё ещё хочет справедливой кары Трибуналу, но она умеет ждать. ~ Жалко правда, Неревар убёг, но со второй его половиной ей обязательно должно повезти. ~ Спойлер: нет. ~ Наммуланага, обнимая нормального Ворина-Рина как игрушечного медведя: Мне с тобой так комфортно, кто бы знал. Ворин-Рин, прифигевши: Пацан, извини, но я по бабам. Наммуланага, обнимая крепче: Теперь ещё комфортнее. Наблюдающие за ними братья Даготы: Это дружба, а не гейство? Вемин: ЭТО ГРАБЛИ, ДЕБИЛЫ! ОТЦЕПИТЕ ПИЯВКУ, ПОКА НАШ ТУПАРЕЗ СНОВА НА НИХ НЕ НАСТУПИЛ!!! ~ Акин скооперируется с племенами эшлендеров, как только прочтет оставленную Наммуланагой записку и ошибочно посчитает, что Даготы промыли парню мозги и взяли в заложники их мессию. ~ И будут они всей гурьбой безрезультатно бится головами об Когорунский Призрачный Предел. ~ Наблюдая при этом, как «злобное» Неоплаканное племя не совершает кровавые ритуалы, а спокойно живёт, выращивая батат на бесплодной пепельной земле благодаря экспериментам Наммуланаги с почвой и зельями. ~ И выращивают скот. ~ Одрос даже специально позволяет одному «шпиёну» эшлендеров пробраться внутрь крепости и под присмотром убедиться, что и там никаких вакханалий нет. ~ Ну… кроме ежедневных алкопати Эндуса. ~ Про кольцо все дружно забыли. Кому оно сдалось в их ситуации? Разве что Азуре с её посыпавшимися планами. ~ В итоге, мудрые женщины племен плюют на эту бесполезную компанию по вызволению «пленённого» Нереварина и, с подачи Азуры, под нытьё так и не поигравших в войнушку эшханов, велят своим племенам тоже выращивать здесь скот и батат в ожидании, пока «щит сам их не впустит». ~ Так возле Когоруна образуется первый оседлый эшлендеровский город. ~ Спустя годы они даже начинают торговать и более-менее взаимодействовать без пожеланий отрезать друг другу бошки. ~ После Кризиса Обливиона так вообще, устраивают совместное соревнование «Кто больше ворот закроет» ~ А потом Красная Гора делает БУМ. ~ И «щит сам их впустил». ~ Ибо наблюдать, как рядом с ними сгорает и задыхается целый город, Даготам не очень-то комфортно. ~ А эшлендеры не такие неблагодарные твари, чтобы не ценить своё спасение и пытаться напасть на благодетелей. ~ В итоге: Даготы и эшлендеры — хепи энд. Остальным — сочувствую.