.
7 октября 2025 г., 11:42
Каждый день в колонии для несовершеннолетних номер два был похож на предыдущий. Скрежет ключа в замке и лязг открывающейся двери обозначал собою утро. Андрей заворочался, пытаясь вернуться, ухватить за хвост тот сон, что был единственной его свободой, но это никак не удавалось — он ускользал, рассеивался, как дым. И вот уже и нет его. Впереди тусклым рассветом из-под узкого зарешеченного окна в шесть тридцать утра маячил новый день.
Андрей встал рывком — только пять минут на то, чтобы одеться.
Ледяной водой чистил зубы в заполненном сизыми бритыми головами помещении и ещё раз удивился, что сегодня 22-е апреля. Его день рождения.
Пока проходило построение — в три ряда на плацу, перед тем как они в ногу шли на завтрак, — он вспоминал свой прошлый день рождения — дома, с мамой и сестрой, год назад, в Сарове, закрытом городе, где они жили, когда ещё отец был жив, и пару лет после.
Мама тихо вошла в его комнату, Юля прыгала как зайчик около. В комнате были глухо занавешены занавески на окнах, и он услышал только нежное: «Андрюша, просыпайся! С днём рождения…» Приоткрыл глаза — мама держала квадратный шоколадный торт с воткнутыми горящими свечками, он освещал её лицо тёплым подрагивающим отблеском праздничного пламени. Юлька сразу прыгнула к нему на кровать и попросила задуть: «Можно я? Можно?». Он разрешил. Никогда не мог ей ни в чём отказать…
— Первый отряд, направо, стройсь! — зычный окрик вырвал его из щемящих воспоминаний о доме. В спину его ткнули кулаком. Он двинулся в ногу с остальными.
На малолетке были свои плюсы по сравнению с «взросляком»: кормить обязаны пять раз в день, гулять по два часа вместо одного. Но — даже в дождь и в снег.
Чуть шаркая, прошёл он за спинами в зелёных спецодеждах в серое здание, через крыльцо, заканчивающееся тяжёлой железной дверью. Тусклый свет флуоресцентных ламп заливал крупный зал с потёртыми столами и скамейками, закреплёнными к полу.
В столовой он имел право сегодня сесть за отдельный стол — стол дней рождений — и позвать с собой друзей. Но он не стал этого делать. У него не было чем их угостить. Попросил Ирину Сергеевну не приносить ему ничего — пусть лучше оставит Юле. Вот только сигарет не хватало, успел привязаться к этой привычке. Напоминала ему о нём. Смешно даже. Лучше и не думать.
— Чё, пианист хуёв, день рождения решил зажилить? — Фирсов, блатной, с восьми лет на малолетке и лично опустивший несколько беспризорных пацанов младше Андрея, давно на него смотрел и привычно поддевал. Его широкая, лоснящаяся рожа так и просила кулака. Но Андрей хотел выйти пораньше и избегал прямых провокаций.
— Что за праздник? День как день… — Андрей знал, выучил в Универсаме, как отвечать уверенно. Нельзя показывать слабость — съедят сразу.
— А у нас так не принято, знаешь?
— Как так? Обидно, что на день рождения не позвали? Подарок, что ли, для меня готовил?
Фирсов двинул поднос яростно, стакан с компотом расплескался. На мгновение холодок пробежал по коже.
— Чё, бля, сказал? Я те ща покажу подарок, по самые яйца засуну! — Он резко встал. Ноздри презрительно раздувались.
— Да отстань ты от мелкого! У него день рождения сегодня, чё ты бычишь? — миролюбиво басом пробубнил рядом сидящий старшой. — Из универсамовских парнишка, Кащеевых… — услышал Андрей. Фирсов нервно подёрнул плечом и сел.
Андрей уставился в свою тарелку, принялся есть безвкусную серую массу, мысленно благодаря старшого, имени которого он не знал. Алюминиевая ложка была согнута в нескольких местах. Заледенелыми пальцами — в столовой было всегда холодно — он пытался размять ею комки пресной каши, но ложка только гнулась. Сегодня, в день его рождения, ему положено одно из двух свиданий с родственниками в месяц. На то, что придёт мама, надежды было мало, он даже не был уверен, что она знает о колонии. Но вот Ирина Сергеевна, возможно, придёт — и может, даже приведёт с собой Юлю. Хотя… Он подумал и содрогнулся. Представить свою маленькую сестру в одном здании с этими упырями, под одной только крышей с этим Фирсовым, было немыслимо — как столкнуть две абсолютно разные вселенные, где только он, Андрей, служил коротеньким пояском между ними — тем единственным, что их объединяет. Нет… Ни за что… Надеюсь, Ирине хватит ума не приводить сюда Юлю…
Но свидания с Ириной давно потеряли свою притягательность. Это поначалу он радовался, когда она приходила. Им было разрешено около часа проводить вместе — не наедине, но всё же. Но очень скоро он понял, что они едва могли израсходовать и сорок минут от этого времени. Большую часть встречи они сидели молча, вырывая моменты тишины и спокойствия для Андрея. Но порой, когда на неё что-то находило, и она начинала читать ему монотонные нотации о том, как не следовало себя вести и как ему теперь жить свою жизнь, он сам хотел прервать свидание и уйти. Было невыносимо. Надо же… Было же время, когда он даже думал, что хотел жить с ней… Когда она делала котлеты на кухне, а Юля рядом читала сказку из большой цветастой книги, под уютный говор пластинки из гостиной. Казалось, это было в прошлой жизни — так далеко и всё неправда, будто он нашёл себе новую семью взамен той старой, поломанной (подумал и ужаснулся своим мыслям, устыдился того, что оставил так легко маму там, в гниющей больнице, словно променял на новую красивую Ирину).
После уборки бараков — мытья полов младшими под окрики и пошлые шутки старших — по случаю субботы был укороченный учебный день. Только «политинформация» и лекция по поведению, которая парадоксальным образом существовала только на бумаге; на деле же они сидели час и переписывали абзац из методички времён Макаренко. Строчки наплывали друг на друга, путались, да это и не было важно — работы никто не проверял. Главное — сидеть тихо, пока тучный надзирающий читает книгу.
Андрей выписывал старательно текст на бумагу и переводил в уме на английский, что мог. Но вскоре с усталым разочарованием понял, что помнит всё меньше и меньше слов: они испарялись из памяти, заменялись новыми, жаргонными, местными — помимо его воли, доводя его порой до усталого отчаяния.
За окном набухали первые зелёные почки деревьев. Об окно, покрытое панцирной сеткой, трепетно билась ветка осины. На ней сидели два воробья — напоминали ему кого-то. В сердце потеплело. Не хотел трогать это воспоминание, но оно само просилось. День рождения же. И подарок у него даже есть — жаль, что не здесь, не в колонии. Но есть. От него.
О том, что Вова умер, Андрей узнал уже в зале суда — Ирина шепнула при встрече между делом. Андрей долго не мог поверить. Настолько, что даже его собственный приговор — год и три месяца — показался чем-то нереальным, в том же ряду со смертью Вовы, самоубийством Айгуль, предательством Марата. И только сильно после, когда он трясся в ледяном автозаке, перевозившем арестантов в колонию, в тяжёлом молчании, которое наступило через полчаса, как тронулись, у него было время наконец всё обдумать. Он смотрел на серые лица напротив — вразнобой взрослых и подростков — и вдруг ясно видел, что ничего из того, что случилось с ним, случайностью не было, а наоборот — чётким, ясным рисунком судьбы.
И наконец понял слова Марата. Только слишком поздно.
Тяжело почему-то не было в первые дни. Настолько он трясся и боялся в СИЗО, что к приезду в саму колонию ошеломление и нужда вклиниваться в жизнь, какая она есть, прямо тут же, оглушили его, не оставив места для размышлений. Он механически за кем-то шёл, раздевался, раздвигал места, давал себя осмотреть, облапать, наорать, пригнуться и побежать дальше. Потом, как какое-то тело без воли и сознания, пришёл в новую камеру, что выглядела не многим лучше, чем в СИЗО. В камере на него взирали четыре пары холодных, диких, нечеловеческих, на первый взгляд, глаз. Так и началась его жизнь — как кинули с борта в речку — плавай.
Как удивительно работает сознание: чем больше серости, грязи, унижений он видел в течение дня, тем больше счастья, тепла он видел ночью. Сны оставались его единственной свободой. Сны и музыка. Часто они переплетались ночью — те сонаты, которые он разучивал в музыкалке, стали вдруг явственно приходить во сне, почти насильно, назойливо, по кругу звучать сквозь дым воспоминаний. Вот и сегодня снился снова Марат. Ничего конкретного, просто его запах…
То ли снились, то ли вспоминались те самые первые дни, ещё до всего, до того как он пришился, до того как Марат познакомился с Айгуль, до приезда Вовы, — вспоминал снова, как они в его комнате вечером, пришли с морозной прогулки и пили чай. Марат, освещённый только настольной лампой, сидя развалившись на диване вплотную к Андрею, похлопал себя по карманам, будто что-то забыл. Затем нашел в заднем кармане квадратик в синей обёртке и сунул в рот.
— Ммм, яблочная… Вкуснота… — закатил глаза от удовольствия. Резкий, сладковатый аромат зелёного яблока ударил Андрею в нос.
Андрей не выдержал и засмеялся:
— Чё это? Жвачка, что ли?
— Ага, на! Ещё вкус есть! — как ни в чём не бывало, Марат зажал в зубах ещё не потерявшую жёлтый цвет жвачку и улыбнулся. Андрей на мгновенье застыл — не понял, что тот хочет сделать, видя, как Марат чуть поддался вперёд. Это сомнение на миг отдалось чем-то гулким, вяжущим внутри. Но тут Марат протянул руку, вытащил жвачку изо рта и передал Андрею. Отказаться будто невежливо, сказал себе Андрей уже после того, как пальцы инстинктивно (слишком жадно) потянулись. Действительно, жвачка ещё держала первоначальный вкус, но было в ней теперь что-то ещё, отчего почему-то сладко покалывало низ живота. Андрей потупил взгляд, продолжил жевать, пока вкус не начал потихоньку бледнеть.
— Ну всё! Куда ты? Щас сжуёшь всё нахрен, а ну отдай! — Марат начал быковать, но Андрей уже понял, что это напускное, и не боялся — только сильнее, со всей силы, стал работать челюстями, сдерживая смех…
От этих воспоминаний и сейчас смешно. И почему-то, совсем краем сознания, где-то на его дальнем, тайном берегу — волнительно.
Где он теперь? Может, даже радуется, что Андрея посадили… Какой далёкой, почти нереальной казалась жизнь за пределами колонии. Новый мир сомкнулся над Андреем, и в этом новом мире нет места теплому и человеческому. Так сильно казалось в первые дни. И только потом — он сейчас помнит этот миг — он вышел в начале марта сгребать снег на плацу: цинковая лопата с протяжным звуком скребла по асфальту; он взглянул на небо, утер вспотевший лоб — высоко-высоко в облаках он увидел небольшую птицу, на фоне розово-голубых рассветных всполохов. Она полетела ввысь, вдаль. Территория лагеря граничила с полем, за которым, после разделительной полосы и вышек, виднелся мост через Казанку. На этом мосту показалось Андрею, кто-то стоял в синем. Но он моргнул — и понял, что это всего лишь тень от дерева. Никого там нет.
***
После обеда Андрея ожидаемо вызвали на свидание. Зелёный, бледный коридор, начищенный и намытый, являл собой образцовую часть колонии, которую показывали комиссиям и родственникам. Андрей прошёл по коридору в сопровождении конвоя и вошёл в узкую комнату, в дальнем углу которой сидел наблюдающий. Как правило, он не отвлекался от своих кроссвордов и мало вслушивался в беседу с родственниками. Ирина привстала, увидев его. Сегодня она пришла не в своей форме, как раньше, а в гражданском — джинсах и чуть праздничном пушистом зелёном свитере. Он обнял её. Пух из свитера неприятно заколол нос. — Ну что, Андрей, с днём рождения! — с лёгким смущением произнесла она и оправила узкую юбку чуть выше колен. Андрей молча смотрел на неё. — С твоим пятнадцатилетием! Андрей кивнул. — Как Юля? — дежурно спросил он, внутренне радуясь тому, что ей не пришло в голову привести её. — Хорошо! Она сейчас у подруги с садика, я после за ней зайду. Расскажи лучше, как ты? Разговор свернул в привычное русло, что и всегда: он в общих словах говорил, что он справляется, что, в общем, всё хорошо, нет, ничего не надо, сладкое не присылай, колбасу тоже (он знал, что у неё и так небольшая зарплата), лучше купи чего-нибудь Юле. А я справлюсь. Да. Нет. Буду хорошо себя вести. — Андрей, тут ещё кое-что есть… — Ирина подняла на него глаза. Первая мысль — что-то с мамой — сковала его всего. Но она, словно прочитав испуг в его глазах, спешила разуверить его в плохом. — Нет-нет, всё хорошо. Тут… одним словом, мальчик с твоей школы, ну твой друг, насколько я помню, Марат Суворов, он… — Марат? — Заходил позавчера, про тебя спрашивал. Хотел прийти сегодня… но не знал, что друзьям нельзя. Андрей хватал ртом воздух, пытался сообразить, что она имеет в виду, но её слова никак не складывались в единый (такой счастливый) смысл. Марат? Заходил? — А… то есть… а он ещё что-нибудь говорил? — Нет, ничего… ты что-то хочешь ему передать? — Я? Да нет… не знаю, — Андрей забегал глазами по комнате. Увидел острые мелкие глазки конвоя. — Я правда не знаю… Резко прозвенел сигнал. Свидание было окончено. Даже ради дня рождения не продлили подольше — именно тогда, когда ему так хотелось её задержать, расспросить… о чём? Он не знал… а в чём он был одет, а где он сейчас, а злится ли всё так же на него? Дверь распахнулась. «На выход!» — механически прозвучало над Андреем. Он встал, обнял её и ощутил прикосновение сухих губ на своей щеке. Всё ещё потрясённо вышел из коридора, прошёл в сопровождении конвоя до комнаты досуга, где сейчас были несколько отрядов. Мысли градом навалились на него, пока он привычно подходил к столам и книжному шкафу, и искал на полке старый учебник по английскому… Значит, спрашивал про него, про Андрея? Помнил про его день рождения? Но как… он же всего лишь раз это обронил, и совсем давно… Щёлкнул замок, дверь в комнату открылась. Вошёл воспитатель и начал выкрикивать фамилии тех, кому пришла почта. Среди них было два письма для Андрея. Первое он открыл сразу — на согнутом в два раза листе в клеточку был рисунок от Юли, красочный, разноцветными карандашами. Ломаный почерк вывел большие буквы: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, АНДРЕЙ!» Рядом — воздушные шары, домик, солнышко жёлтой четвертинкой сверху. У домика, на зелёной зигзагом траве — мама, Андрей и Юля. И Ирина Сергеевна. И почему-то ещё маленькая кошка, похожая на поросёнка. Андрей улыбнулся. Стало чуть грустно, но вместе с тем приятно получить. Но даже под таким детским рисунком снизу стояла печать и закорючка подписи: «Просмотрено цензором КВК-2». Мысль, что они доставали Юлин рисунок, разглядывали его, держали в руках, пробежала по нему рвотной дрожью. Второе письмо — наверняка от неё же, может, пришло с опозданием, она часто рисовала и присылала ему — у него уже скопилась целая папка её рисунков. Но конверт был другой… чуть белее и не такой плотный. Он вчитался в отправителя. Внутри всё затряслось. Мокрыми от волнения пальцами, быстро, не помня себя, он раскрыл шелестящий конверт и достал страничку из тетради, оборванную чуть грубо с края. «Просмотрено цензором КВК-2 Андрей. Не знаю, что написать. С днём рождения. Надеюсь, они успеют доставить, я постараюсь подгадать. Извини, не знаю, что тебе подарить. Напиши, как ты там? Я много думал, Андрей, и по-прежнему считаю, что ты не прав, вот. Ты дурак. (Зачеркнуто много раз, но Андрей прочитал и горько усмехнулся.) Но это не важно. Понимаешь? Выбирайся оттуда побыстрей. Мои родители после того, как Вову убили, хотят уехать из Казани. Не знаю, буду ли я тут, когда ты выйдешь. Марат.» Дальше следовал какой-то густо закрашенный синей ручкой короткий брусок текста. Сердце застучало быстрее — что там написано, что? Андрей поднял страницу на свет, но мог увидеть только начало: «Я…» Над ухом просипел гнусавый голос: — Чё, пианист? Девчонка твоя написала? Перед лицом мелькнула чужая татуированная рука с грязными ногтями — вырвала письмо из рук. — Отдай. Сейчас же отдай, — голос Андрея не слушался, выдавал волнение. А с такими нельзя. Несколько мгновений ему потребовалось, чтобы взять себя в руки и напустить холодный безразличный вид. — А чё? Мамке пожалуешься на меня? — Фирсов стоял нагло, вразвалочку. Приблизил письмо к лицу. Андрей понадеялся, что читать он не умеет, но ошибся. — О… какие нежности… А тут что это заштриховано, признание в любви и желание отсосать? Твой вафлёр с воли написал? — Это друг мой. Отдай письмо. Третий раз просить не буду. Фирсов, глядя ему в глаза, начал медленно сминать письмо, перетирать его пальцами. Что-то внутри рвануло в Андрее — он не сдержался, схватил Фирсова за руку, сбил его с ног и повалил на спину, пытаясь вырвать листок. Но тот держал крепко. Увернулся и заехал кулаком Андрею в живот. Андрей свернулся надвое, но в последний момент ухватился за кулак Фирсова и потянул на себя, пытаясь разжать его пальцы. Бумага разорвалась надвое. Вбежали конвойные надзиратели, заорали в уши, и на спину Андрея пришёлся жёсткий удар прорезиненной палкой. Ладонь Фирсова разжалась, и Андрей ухватил вторую часть. Зажал в кулаке. После недолгого разбирательства Фирсов вышел развалистой походкой без единого замечания, ухмыльнулся ему — почти как плюнул в лицо — и прошёл мимо. Андрея отчитали за плохое поведение, сделали выговор с занесением в личное дело и назначили легонькое, по здешним меркам, наказание — отправили убирать плац.***
Нет, нет… всё не так. Всё правильно. Он мёл плац серой метёлкой, из неё выпадали тоненькие ветки, прутья. Пальцы обледенели на холоде, и пальцы ног уже почти не чувствовались. Двадцать второе апреля, но будто всё ещё зима. Она застыла в этом году случайно дольше. Зато теперь есть много времени, уставившись на серый пыльный бетон, повспоминать о прошлом — перетасовать события, словно карты в колоде. Что если бы он не успел на тот автобус? Или Флюра Габдуловна решила бы не ему, а кому-нибудь другому вверить Марата? Что если бы Андрей украл где-нибудь злосчастные три рубля и отдал бы Искандеру сам? Нет, это был бы уже не он, и пошла бы его жизнь по другому пути, но даже и та, другая жизнь была бы не полной, не цельной без… Не стал додумывать. Просто мети дальше, Андрей. Влево, вправо, влево, вправо — и до конца. Затем — с нового ряда бетонных плит. Конвой издалека пьёт чай в каморке, добрый, по сути, старик, не злобный. Не обращает внимания на Андрея, даже, наверное, где-то жалеет его. Что-то неуловимое в воздухе стоит каждый год в конце апреля. Какой-то запах новой жизни, а может, просто так пахнет открытая почва с полей — непонятно. Но что-то явно ещё. Рядом комочком счастья пробежал рыжий кот — совсем молодой. Андрей захотел его потрогать, да только он был совсем далеко — видать, зашёл случайно и побежал по своим делам дальше, в поле. Андрей проследил взглядом за длинным рыжим хвостом, скрывающимся в пожухлой, высокой траве за колючей проволокой — вот он легко перепрыгнул через ров, побежал проворно дальше и скрылся из виду. Глаза сами собой взглянули чуть выше. На мосту, далеко-далеко, неподвижно стояла фигура в синей распахнутой куртке, без шапки. Андрей застыл, оперевшись на древко метлы, оглянулся на конвоира, который всё так же смотрел себе в кружку, и чуть прикрываясь от того плечом поднял руку. Марат помахал ему в ответ.
