Бьёт и любит

Готак издаёт сдавленный звук, что-то между скулежом, плачем и стоном, трясясь лбом над чужим плечом в грязном пиджаке, но не касаясь. За спину по-мерзкому тепло приобнимают, над ухом до тошноты довольно усмехаются. — Знаю же, что тебе нравится, Гого, дай мне услышать как ты влюблён в меня и как сильно ненавидишь любить мои касания. У Готака трясутся бëдра, точно также как сбивается дыхание. Оно было сбито, когда его били в живот, когда пнули под коленную чашечку и больно вывихнули плечо, когда за волосы отшвырнули на грязный серый бетон, когда за горло подняли над ним же, рассматривая, как дорожка крови стекает по губе к подбородку и капает на узнаваемое издалека любимое голубое худи. Оно было сбито, когда рефлексом было задержано всего на долю секунды при встрече. Глаза отводить уже не было смысла — он в любом случае подойдёт. Догонит, притянет, оттолкнëт, потом снова схватит и вопьëтся в губы — губами, зубами, проникнет между языком и словит им чужой шумный выдох и несдержанный голос. Ненавистно было то, как тянуло обоих, но не сложилось у них с самого начала, так что они просто продолжали ломать эту комедию, или драму — с какой стороны посмотреть, всё время. Он бил, потому что любил, бил, потому что хотел быть ближе, бил, потому что проявить слабость в виде привязанности было бы мерзко, для себя и для него. Поэтому он находил его из раза в раз, бил из раза в раз, напоминал о самой первой их драке с гордостью, как самое сладкое их общее воспоминание, потому что она оставило неизгладимый физический след на теле Готака. Любой синяк сойдёт со временем, любой самый ярким оставленный засос посветлеет, а сломанное когда-то колено и неизгладимый позор уступания в силе будет греть его изнутри многие годы. — Ты мудак, Сондже, — Готак откидывает голову назад, чтобы не дай бог не налечь на парня, не поставить себя в ещё более уязвимое положение, чем то что он итак позволил сделать с ним. Сондже смотрит на его шею, на выступающий кадык, на вздымающиеся плечи и наслаждается, сжимая кулак ещё сильнее. Он нравился Готаку до боли, до ненависти, точно так же как до омерзения сильно хотелось быть ближе и самому. Готак не был ему равным противником, но он его заводил, возможно, своим характером, тем, как он себя преподносит, как ведёт, как держится. И как выглядит. Нахально, уверенно, так, что хочется сломить его и выслушать все стоны и маты, слетающие с его губ, которые Сондже целует редко, но с упоением и в попытке насытиться на ещё месяцы вперёд. Готак отвечал с напором, рвением, с силой, кусая, доминируя и держась на равных. Сондже заводило до смешного быстро, так, что он не мог держать себя спокойно и похуистично, как только Готак делал хоть что-то, что вызывало эмоцию. Эмоцию вызывало всё. Каждое движение телом, каждый взгляд, каждое сжатие челюстей, что отражалось на его скулах, каждое, блять, открытие его блядского рта, который хотелось заткнуть навсегда и в то же время чтобы он не затыкался никогда. Готак сжимает челюсти и сжимает его за предплечье, когда Сондже нажимает крепким обхватом руки на основание, давая волю на выплеск. Готак мычит сжато, кончает спазматически, с резкими сокращениями, пачкая чужую грубую руку — грубую по своему характеру и по натëртым мозолям на подушечках ладони и пальцев. Грубую потому, что она же сжимала его за горло, пока вторая беспорядочно и почти до истерического быстро расстëгивала ему ширинку. Словно у Готака был выбор и право слова, словно Сондже принял бы его отказ, словно Сондже смирился бы, не получив того, чего хотел. А хотел он сегодня услышать хоть один стон. Лучше их получалось вызывать во время драки, конечно, потому что во время такого Готак специально держал язык за зубами, а зубы сжатыми. Сондже бы выбил всех их до единого, лишь бы сжимать было нечего, и он слышал его. Как ему нравится. Как правильно Сондже с ним обращается и как хорошо для него старается. Готак отпихивает его руку наконец и обратно застëгивает ширинку. Брюки отправятся в стирку по прибытии домой, потом ещё зашить колени придётся. В который раз. — Слижешь своё удовольствие, щеночек? — поднимает руку в белых брызгах к его лицу, и Готак ещё раз ударяет по ней. — Нахуй иди. Выдыхает и откидывается назад, на бетон. Серый грязный твёрдый и жёсткий бетон, точно такой же, каким был сидящий человек напротив. Сидящий не на корточках — слишком увлëкся и совсем немного задержался. Совсем чуть-чуть старался. Точно так же испачкал колени, пока наклонялся ближе к нему. Готак знал, что старался. Он бы не старался, если бы не делал этого, а раз начал, то делал всё и больше для него. В другой вселенной, может, Сондже бы дрался с ним против других, может даже, за его имя, но не против него, хотя кому какое дело до других, если здесь всё натурально по пизде. Готак был красивым в синяках, с тяжёлым дыханием, с лёгким румянцем они оба не скажут от чего, а ещё этой ненавистью к тому, как сильно он нравился Сондже. — Не жди меня нигде, — поднимается. — Как обычно, — не приоткрывает глаз, слушая отдаляющиеся шаги. Обоим всё было понятно без слов, оба бы их не сказали, оба оставят вещи так, как они есть. Потому что в каком-то извращëнно болезненном смысле им всё нравилось и так.