в поисках Руи

***

                     Лес был тихим и неестественно тёмным, даже для предрассветных часов. Воздух, холодный и влажный, пах хвоей, мокрой землёй и чем-то ещё — сладковатым и тревожным, как запах гниющего мёда. Мён Джэхён двигался между деревьями с прирождённой грацией хищника, его плащ из грубой тёмной ткани не издавал ни звука. Его лицо, скуластое и резкое, с парой пронзительных, слишком внимательных глаз, было лишено выражения. В правой руке он сжимал рукоять серебряного кинжала, левая была испещрена бледными шрамами от старых ожогов и укусов. Он выслеживал свою добычу уже три дня. Ведьму. Ли Санхёка, известного под прозвищем Руи. Не особо опасного, но невероятно надоедливого и хитроумного колдуна, специализирующегося на порчах на урожай и зельях, вызывающих немотивированную тоску. Из-за дерева в десяти шагах от него возникла другая фигура. Высокая, прямая, закутанная в чёрный плащ с алым, стилизованным под пламя, подбоем. Инквизитор. Ким Донхён. Его лицо, благородное и строгое, с тёмными глазами и идеально подстриженными чёрными волосами, выражало ледяное презрение. В его руке был не клинок, а тяжёлый посох из чёрного дерева, увенчанный кристаллом, в котором пульсировал тусклый свет. — Охотник, — произнёс Донхён, и его голос был ровным и безжалостным, как скала. — Ты вторгаешься на территорию, находящуюся под юрисдикцией Святой Инквизиции. Убирайся. Джэхён усмехнулся, оскалив зубы. — Инквизиция? Твоя контора только и умеет, что жечь на кострах тех, кто и так уже наполовину мёртв. Эта ведьма — моя добыча. Я вложил в его поимку время и силы. — Твои «вложения» ничтожны перед лицом Закона и Веры, — парировал Донхён. — Его преступления против порядка и благочестия… — О, сохраните меня, боги, от твоих проповедей, — Джэхён с преувеличенным страхом поднял руки к небу. — Он напоил зельем свиней местного барона, и те впали в депрессию. Ужасное преступление против «порядка». Я здесь, чтобы получить вознаграждение. Ты — чтобы набить себе цену. Не мешай бизнесу. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими ярдами, но дистанция между ними казалась пропастью, высеченной из льда и стали. Воздух трещал от ненависти. — Вы оба такие шумные, — раздался весёлый голос с ветвей старого дуба. — Просто невозможно сосредоточиться. На толстой ветке, свесив ноги, сидел тот самый Руи. Молодой парень с озорными глазами и беззаботной улыбкой. Он был одет в пёстрые, нелепые лохмотья и жевал яблоко. — И охотник, и инквизитор. Я польщён, правда. Но вы портите мне утро. — Спускайся, колдун, — приказал Донхён, поднимая посох. Кристалл засветился ярче. — Твоим грехам пришёл конец. — Ага, конечно, — Джэхён выхватил из-за пояса метательный нож. — После того, как я получу за тебя деньги. Руи вздохнул с преувеличенной печалью. — Вы, знаете ли, абсолютно невыносимы. Вечно спорите, кто кого убьёт. Такая скука. Вам нужно нечто… объединяющее. Он доел яблоко и бросил огрызок в пространство между двумя мужчинами. Огрызок коснулся земли, и из него вырвался фонтан искр нежного, розового цвета. — Что за… — начал Джэхён, но не закончил. Волна тёплого, густого воздуха, пахнущего цветущим миндалем и чем-то пьяняще-сладким, накрыла их обоих. Она не была болезненной. Она была… приятной. Слишком приятной. Джэхён почувствовал, как его мышцы расслабились, а в голове зазвучал какой-то странный, тихий гул. Он посмотрел на Донхёна. Тот стоял, пошатываясь, его строгое лицо выражало растерянность. Его чёрные глаза, всегда такие ясные и холодные, стали тёмными, почти бархатными. — Что ты сделал, исчадие? — прошептал Донхён, но в его голосе не было прежней силы. Была лишь смущённая слабость. — Я дал вам то, чего так отчаянно не хватало, — прокричал Руи, уже качаясь на ветке, как маятник. — Немного перспективы! Наслаждайтесь! Постарайтесь не убить друг друга от блаженства! И он, рассмеявшись, растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах миндаля и раскатистое эхо. Джэхён и Донхён остались одни. Заклятье витало вокруг них, осязаемое, как шёлк на голой коже. Джэхён почувствовал, как его взгляд самопроизвольно скользнул по фигуре Донхёна. Раньше он видел в нём лишь конкурента — высокомерного, чёрствого фанатика. Сейчас он заметил, как плащ облегает его широкие плечи, как стройна его талия, как влажно выглядят его губы… — Охотник… — голос Донхёна прозвучал хрипло. — Что… Что происходит? — Колдовство, идиот, — Джэхён попытался вложить в слова привычную насмешку, но получился какой-то сдавленный, неестественный звук. — Какое-то… чувственное. Он сделал шаг вперёд. Не для атаки. Просто потому, что не мог удержаться. Донхён отступил, но его спина упёрлась в ствол сосны. Бежать было некуда. — Не подходи, — предупредил он, но это прозвучало как мольба. — А что, если я хочу? — Джэхён оказался в сантиметре от него. Он чувствовал исходящее от инквизитора тепло, чувствовал его учащённое дыхание. Запах — уже не только миндаля, но и кожи, пота, чего-то чистого и запретного. — Ты всегда так пах? Дорогим мылом и святостью? Довольно возбуждающе. — Это богохульство, — выдохнул Донхён, но его глаза были прикованы к губам Джэхёна. — Сегодня, — прошептал Джэхён, — мой бог — это ты. И он поцеловал его. Первый поцелуй был шоком. Для них обоих. Это не было проявлением нежности или страсти, рождённой естественным путём. Это было вторжение. Взлом. Но какой сладкий. Губы Донхёна оказались на удивление мягкими. Они были холодными от страха, но быстро согрелись под натиском Джэхёна. Охотник не был нежен. Он был голоден. Его поцелуй был требовательным, настойчивым, полным дикого, животного любопытства. Он впился в его губы, кусая их, пробуя на вкус, словно пытаясь понять саму суть этого человека, которого ещё минуту назад готов был прирезать. Донхён издал тихий, подавленный звук — нечто среднее между стоном и протестом. Его руки, сжатые в кулаки, упёрлись в грудь Джэхёна, но не оттолкнули. Они остались там, чувствуя твёрдые мышцы под грубой тканью. Его разум, годами тренированный для подавления плоти, кричал о кощунстве, о грехе. Но его тело… Его тело откликалось. Волна тёплого, густого удовольствия разливалась по его жилам, парализуя волю. Заклятье ведьмы работало безотказно, смешивая ненависть с вожделением в один гремучий, невыносимый коктейль. Джэхён оторвался, чтобы перевести дыхание. Его глаза, всегда такие острые и насмешливые, теперь пылали тёмным огнём. — Чёрт возьми, — прохрипел он. — Ты… на вкус как святость и яблоко. Самая опасная смесь. — Отпусти меня, — попытался приказать Донхён, но это прозвучало как мольба. Его собственные руки, предав его, обвились вокруг шеи Джэхёна. — Не думаю, — усмехнулся Джэхён и снова поцеловал его, на этот раз глубже, настойчивее. Его язык грубо вторгся в его рот, и Донхён, к своему ужасу, ответил. Его тело выгнулось, прижимаясь к более мускулистому и грубому телу охотника. Это было осквернение. Это было падение. И это было чертовски приятно. Они сползли на землю, на ковёр из прошлогодней хвои и мха. Плащи их разметались, смешав чёрное с тёмно-серым. Джэхён был сверху, прижимая Донхёна к земле всем своим весом. Его руки, сильные и шершавые, скользнули под одежду инквизитора, касаясь гладкой, горячей кожи. — Я всегда ненавидел твою выправку, — прошептал он ему в ухо, кусая мочку. — Такую идеальную. Хотел видеть её сломленной. — Ты… добился своего, — выдавил Донхён, его тело вздрагивало от каждого прикосновения. Его собственная плоть, долгие годы усмиряемая постами и молитвами, теперь горела и требовала большего. Джэхён отстранился, чтобы снять с него плащ, а затем и верхнюю тунику. Его взгляд упал на обнажённый торс Донхёна. Он был не таким, как у него — без шрамов, гладким и бледным, с чёткими линиями мышц. Совершенным. Как мраморная статуя. — Боги, — пробормотал Джэхён с почти благоговейным ужасом. — Ты прекрасен. Он наклонился и провёл языком по его соску, заставляя Донхёна вздрогнуть и выдохнуть его имя — не «охотник», а «Джэхён». Это стало точкой невозврата. Одежда их была сброшена в беспорядке. Холодный воздух касался их горячей кожи, но они его не чувствовали. Они были в аду и в раю одновременно. Джэхён, будучи активным, был удивительно изобретателен. Заклятье, видимо, не только разжигало страсть, но и подсказывало пути её удовлетворения. Он перевернул Донхёна на живот, но не грубо, а почти нежно. Он уложил его на разбросанные плащи, его движения были плавными, почти ритуальными. — Не бойся, — прошептал он, и в его голосе впервые не было насмешки. Была лишь тёмная, густая страсть. — Я не причиню тебе боли. Не сегодня. Его пальцы, смазанные каким-то маслом, что он с лёгкостью извлёк из кармана (чародейский ли трюк или просто удача), нашли его вход и начали готовить. Медленно, тщательно, с болезненным терпением. Донхён зажмурился, вжимаясь лицом в шершавую ткань плаща. Стыд и желание боролись в нём, но желание, подогретое магией, побеждало с унизительной лёгкостью. — Джэхён… — его имя снова сорвалось с его губ, когда те пальцы нашли внутри него ту самую точку, от которой всё внутри вспыхнуло белым огнём. — Я здесь, — охотник наклонился и провёл губами по его позвоночнику, от шеи до копчика. — Я здесь, Донхён. Когда он вошёл в него, это было не вторжением, а заполнением пустоты, о которой Донхён даже не подозревал. Боль была острой, но быстро сменилась чувством невероятной полноты, правильности. Его тело, всегда находившееся под строгим контролем, теперь принадлежало другому. И он, к своему изумлению, был этому рад. Джэхён начал двигаться. Медленно, глубоко. Его руки лежали на бёдрах Донхёна, его грудь прижималась к его спине. Он шептал ему на ухо — не слова любви, нет, до этого было далеко. Это были слова одержимости, признания. — Я всегда хотел это сделать, — его голос был хриплым от наслаждения. — Хотел сломать твой ледяной фасад. Увидеть, как ты теряешь контроль. — Ты добился своего, — снова прошептал Донхён, и на этот раз в его голосе не было протеста. Было лишь принятие. Они двигались в унисон, их тела слились в едином ритме, подчинённом чарам и их собственному, внезапно пробудившемуся голоду друг по другу. Лес вокруг них молчал, затаив дыхание. Даже птицы не пели. Словно сама природа наблюдала за этим актом греховного соединения. Страсть нарастала, как прилив. Донхён, всегда сдерживавший себя, теперь не мог сдержать стонов. Они вырывались из его глотки, тихие и отчаянные. Его пальцы впились в землю, вырывая клочья мха. Джэхён отвечал на них низким, гортанным рычанием, его толчки становились всё более требовательными. Когда кульминация накрыла их, она была оглушительной. Мир сузился до вспышки белого света за веками, до судорожных объятий, до тихого, сдавленного крика Донхёна и глухого стона Джэхёна, уткнувшегося лицом в его шею. Они лежали неподвижно, их тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. Заклятье, достигнув своей цели, казалось, немного ослабело. Острый, всепоглощающий голод сменился глубокой, усталой сытостью. Джэхён медленно вышел из него и перевернулся на спину, глядя в темнеющее небо сквозь ветви деревьев. Донхён лежал, не двигаясь, его лицо было скрыто. — Ну что, инквизитор, — проговорил наконец Джэхён, и в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка, но теперь она была приглушённой, почти нежной. — Как тебе твой первый грех? Донхён перевернулся и сел. Его лицо было серьёзным, но в его глазах больше не было прежнего льда. Был лишь сложный клубок эмоций — стыд, растерянность, и… интерес. — Это было не то, чего я ожидал от сегодняшнего дня, — сухо ответил он. Джэхён рассмеялся. Его смех был громким и искренним, он эхом разнёсся по лесу. — А я что, — он сел и потянулся, как большой кот. — Думал, придётся либо убить тебя, либо умереть от скуки, слушая твои проповеди. А получилось это. Он посмотрел на Донхёна, и его улыбка стала мягче. — Что будем делать? Ведьма ушла. Наше противостояние, похоже, исчерпано довольно нестандартным способом. Донхён вздохнул. Он поднял свой разорванный плащ и с отвращением посмотрел на него. — Я полагаю, — сказал он медленно, — что мы должны найти этого колдуна. Чтобы снять это проклятие. — Проклятие? — Джэхён поднял бровь. — А мне оно как-то нравится. — Это неестественно! — вспыхнул Донхён, но без прежнего жара. — Или это просто сняло все неестественные запреты? — Джэхён встал и протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Донхён, после секундного колебания, принял её. Его ладонь была тёплой и твёрдой. — Давай, святоша. Давай найдём твоего Руи. Но знай… — он притянул его к себе, заставив снова встретиться взглядами. — Даже если он снимет чары, я не уверен, что смогу просто так тебя отпустить. Донхён ничего не ответил. Он лишь опустил глаза, но не отстранился. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Их охота только начиналась. Но теперь у них была общая цель. И, возможно, нечто большее.                     

***