Безмолвие

      Саске проснулся, когда его аккуратно потрясли за плечо. Не без труда ему удалось разлепить веки и оглядеть комнату замыленным взглядом. Он находился в своей спальне, в своей постели, и лежал, казалось бы, уже целую вечность. Привычки сработали раньше, чем здравый смысл: он попытался сесть, неблагоразумно оперевшись на раненую руку, и, пронзённый резким приступом боли, рухнул обратно на подушку.       — Сэр, лежите! Не вставайте! — громко воскликнула камеристка. Словно церковный многотонный колокол зазвенел прямо над ухом. — Господи, за что мне это испытание…       — Не шуми, — тихо поправил её лекарь и приложил тыльную сторону ладони ко лбу виконта. — Дать вам воды?       Саске, лишь теперь почувствовав удушающую жажду, слабо кивнул. Лекарь поднёс к его сухим губам полный стакан и помог сделать несколько глотков. Легче стало сразу, язык отлип от нёба.       — Вам сейчас нельзя напрягаться, — подметил лекарь. — Надеюсь, вы это понимаете.       — Какой… сегодня день? — чуть охрипшим голосом спросил Саске, еле поворачивая язык.       — Вы проспали один день и две ночи, сэр, — встряла камеристка. — Я много раз поила вас водой, вы ещё пытались что-то мне сказать. Не помните?       Саске не помнил, как просыпался, не говоря уже обо всём остальном. Как он мог позволить себе проспать целые сутки?       — Что я говорил? — спросил он тем же хрипловатым голосом.       — Вы бредили, сэр, — ответил лекарь и одарил камеристку многозначительным взглядом. Ни к чему было разводить бессмысленные разговоры. — Это нормально. У вас жар, и прошлым вечером вы были ещё горячее, чем сейчас. Лихорадка спадёт не раньше, чем через двое суток, но вы хорошо справляетесь. Я опасался, что стрела может оказать отравленной, но, к счастью, обошлось.       — Я не могу… столько лежать… — едва проговорил Саске. Его желание встать и поскорее вернуться к работе не совпадало с реальными возможностями.       — У вас нет выбора, — понимающе произнёс лекарь и легко надавил на плечо виконта, когда тот снова попытался приподняться. — Прошу вас, не вставайте.       — Можете встать! — встрепенулась камеристка, а затем нервно добавила: — Мне нужно поменять постельное белье. Это уже насквозь потом и уксусом пропиталось.       С этим лекарь согласился и даже помог хворому виконту пересесть на стул, чтобы камеристка смогла перестелить его постель. От смены позы у Саске закружилась голова, аж ком тошноты подступил к горлу. Он был в одних влажных от пота штанах, его бил озноб, а огонь в камине тем временем горел так ярко, что становилось больно глазам. По краям завешенного плотными шторами окна пробивались тонкие полосы дневного света.       Саске сидел сгорбившись и едва держа равновесие. Нечем было дышать, до того спёртый воздух стоял в помещении. Лекарь его придерживал, пока медленно и аккуратно разбинтовывал плечо, чтобы заменить прилипшую к коже окровавленную повязку.       Камеристка быстро застелила кровать свежим бельем и помогла виконту лечь обратно, полушепотом причитая о том, какой же он горячий, прямо как раскалённая печь. Лекарь подложил под его спину полотенце, чтобы в ходе дальнейшего осмотра не испачкать простыню.       — Я день и ночь молилась за вас, сэр, — претенциозно заявила камеристка. — От алтаря не отходила, ни пила, ни ела, только к вам иногда ходила… Слава господу нашему, он услышал мои молитвы, и вы очнулись. У меня аж от сердца отлегло, ей-богу…       — Это он… меня так благословил? — процедил сквозь зубы Саске, не сдержав ехидного замечания. Никогда ещё он не чувствовал себя хуже. В ближайшее время он не сможет полноценно пользоваться рукой, и было неизвестно, когда боль уйдет и подвижность плеча вернётся, можно было только гадать. Может, богу вообще не стоило встревать?       — Не гневите бога, сэр! — махнула рукой женщина. — А если бы вы так и не очнулись? А если бы вас ранили в живот? Нет, нет, даже думать страшно… Это всё его воля, сэр! Всё могло бы обернуться гораздо хуже, уж поверьте! Матерь божья, помилуй нас грешных, он не ведает, что говорит…       Саске тяжело вздохнул и закрыл глаза.       — Рана выглядит хорошо, — подметил лекарь, осторожно оторвав присохшие к плечу бинты. Вооружившись пуговичным зондом, он осторожно надавил на рваную мышцу. Из-под шариков из корпии выступил гной. — Отлично. Гной белый и чистый. Значит, заживает…       Саске был не в том состоянии, чтобы оценить этот положительный прогноз. Очередное вмешательство в и так настрадавшееся плечо вновь вынудило его заерзать от болезненных ощущений, как молния пронзавших всё тело от макушки до пят.       — Пейте. — Лекарь вновь помог Саске сделать несколько глотков холодной воды. — Это опиумная настойка. Я против того, чтобы ей злоупотреблять, но с ней вам будет проще пережить следующие дни.       Когда туман в голове после лекарства достаточно загустел, лекарь взялся за обработку раны. Он залил её кипячённой водой, чтобы без вреда отлепить корпии от травмированных тканей, а затем без труда вытащил их с помощью длинного пинцета. В то же место он поместил новые, пропитанные разбавленным уксусом для обеззараживающего эффекта. Саске всё это время лежал смирно, почти не шевелясь, но жмурясь каждый раз, когда очередной холодный инструмент касался раны глубоко внутри. Он погрузился в тревожный сон до того, как лекарь закончил с перевязкой.       Следующие сутки Саске не приходил в себя. Всего один раз к нему вернулось сознание, когда камеристка растормошила его, ласково и по-матерински погладив по сальным волосам, дабы предложить свежеприготовленного куриного бульона, от которого, как она утверждала, ему однозначно станет легче.       — Тёплый и идеально чистый, ничего лишнего! Я лично следила за тем, как его готовили! — настаивала она с таким усердием, что Саске невольно пришлось согласиться, ибо в таком состоянии он бы ни за что её не переспорил. — Давайте, давайте, вам надо набираться сил!       Собрав остатки воли в воображаемый кулак, Саске отпил немного супа из кружки. Солёный привкус с непривычки обжёг язык, и только чудо не дало ему подавиться слишком густым бульоном, похожим на кисель. Его едва не стошнило, но он чудом сдержался.       — Сэр, вам плохо? — спросила камеристка таким натужным голосом, словно до этого понятия не имела, в каком состоянии он был на самом деле. — Да что ж это делается-то, свят-свят-свят…       Но она и после этого не оставила его в покое. Ему не посчастливилось оказаться в здравом уме, когда ей в очередной раз пришлось обложить его холодными мокрыми тряпками, чтобы помочь телу справиться с высокой температурой. Ничего приятного в этой процедуре для него не было, поэтому он предпочёл как можно скорее поддаться болезненному забвению.       Лишь на четвёртые сутки он смог посмотреть на мир ясными глазами. В голове наконец прояснилось, хоть воспоминания о событиях прошедших дней и оказались погребены под тяжестью спавшей лихорадки. От жара он пока ещё не избавился, однако ему стало значительно легче просто жить и лежать.       — Открой окно, — велел он лекарю, явившемуся его проведать. — Дышать нечем.       — На улице метель, сэр.       — Я задыхаюсь.       Воздух в помещении действительно стоял затхлый. Лекарю пришлось отдёрнуть занавески и открыть окно, дабы впустить внутрь не только дневной свет, но и свежий, морозный ветер вместе со снегом. Он остался держать ставни, чтобы от резкого порыва не побились стёкла.       — Как вы себя чувствуете? — поинтересовался капитан, остановившись перед кроватью больного виконта.       — Сносно, — только и смог ответить Саске. Рука у него по-прежнему не двигалась, однако он хотя бы вернул себе возможность думать и соображать. — Докладывай.       — Мы отбили нападение в ту же ночь, как вас ранили. Это была группа кочевников. Предположительно они забрели сюда на разведку, видимо, намеревались оценить численность наших войск. Тот, кого подбила наша гостья, забрался на стену с помощью крючьев, но неизвестно, почему дозорным не удалось сразу его обнаружить.       — Сколько их было?       — Пятеро. Тот, что упал со стены, скончался почти сразу, ещё троих дозорные подбили из арбалетов. Пятый сбежал.       — Замечательно, — иронично хмыкнул Саске и натянул на себя одеяло до самого подбородка. В спальне и правда стало прохладнее.       — Я был вынужден написать письмо в столицу и доложить обо всём, что произошло.       — Зачем? Я жив и почти здоров.       — Того требует устав, сэр. Никто не знал, когда вам станет лучше, и станет ли вообще. Более того, воевать в таком состоянии вы не сможете — уж простите мою прямолинейность.       — Ты уже получил ответное письмо?       — Да. Главнокомандующий велел мне возглавить гарнизон в период вашей недееспособности. И я рад, что вам стало легче.       Саске прекрасно знал, каким капитан был человеком: стойким, разумным и исполнительным, однако лидерскими задатками, по собственному замечанию, не обладавшим.       — Отправь новое. Сообщи, что я пришёл в себя и в ближайшее время вернусь к своим обязанностям.       — Не хочу вас расстраивать, сэр, — начал лекарь, — но такие ранения быстро не заживают. Бесспорно, вам повезло, что кость была не задета, только мышцы не заживают ни за день, ни за два. Чем меньше вы будете тревожить больную руку, тем скорее поправитесь, но сроки весьма размыты.       — Я не могу позволить себе валяться в постели без дела, — твёрдо ответил он, будто бы доказывая самому себе, что выздоровление было уже не за горами.       — Понимаю ваше настроение, сэр, но по-другому никак.       Саске ещё не набрался достаточно сил, чтобы уверенно отстаивать свою позицию. Он сказал-то всего пару слов, но уже выдохся, как после долгой муштры: голова снова стала тяжёлой, а тело — ватным. Не привык он жить в таком состоянии…       — Где Сакура? — спросил он с намерением узнать, как у неё дела. И не устроила ли она в доме переполох за время его отсутствия.       — В темнице, сэр, — без заминки ответил капитан.       — Что? — переспросил Саске, оторвав голову от подушки. — Почему?       — Я распорядился запереть её в камере до вашего пробуждения.       От одной мысли о Сакуре, запертой в ледяных казематах в такую жуткую погоду, ему стало не по себе. Казалось, даже метель на улице в этот момент завыла ещё свирепее.       — Зачем? Я не давал такого распоряжения.       — Вы были не в состоянии. А я не мог позволить ей спокойно разгуливать по дому после той выходки, которую она учинила без нашего ведома. Я так и не нашёл украденный ею лук. Также я не могу с уверенностью утверждать, что её присутствие на территории гарнизона не несёт опасности для наших людей.       — Отпустите её. Сейчас же.       — Сэр, вы уверены?       — Да.       Капитан молча удалился, а лекарь так и остался на месте, наблюдая за свирепствующим на улице бураном.       Минуло не менее десяти минут. Саске, что извёл себя беспокойными мыслями, оторвал голову от подушки, когда дверь в комнату неожиданно отворилась, и на пороге появилась Сакура. Он так и знал, что она сразу явится к нему. Казалось, он не видел её целую вечность, ибо почти не узнавал того напряжённого, испещренного следами усталости лица, что предстало в этот момент перед ним.       — Я навещу вас позже, — уведомил лекарь, плотно закрыв окно и задёрнув шторы. Под подоконником из-за налетевшего шквала снега разлилась небольшая лужица воды. — Не перенапрягайтесь.       Он вышел, оставив их одних.       Сакура в два шага подскочила к кровати, склонилась над обессиленным виконтом и внимательно, с прищуром к нему присмотрелась, будто искала нечто важное, за что можно зацепиться взглядом. Неприкрытое беспокойство отображалось в каждом её рваном движении, в каждом мимолётном порыве коснуться раненого плеча и самой убедиться в его восстановлении. Она успокоилась, когда Саске попросил её присесть на край постели и перестать пытаться заглянуть под свежую повязку, под которой всё ещё ныла развороченная рана.       — Чёрт… — пробубнил он себе под нос, мысленно проклиная плачевную ситуацию, в которой им всем довелось оказаться. Что ещё он мог сказать? Что мог сделать в таком состоянии, когда сам даже не дотягивался до стакана с водой, стоявшего на прикроватной тумбе?       Сакура, уловив направление его взгляда, подала ему стакан и помогла сделать пару глотков. Рукава её прохудившейся рубашки сползли, обнажив тонкие девичьи кисти. Саске едва не подавился, увидев на них ярко-багровые пятна.       — Что это? — он перехватил её руку до того, как она успела натянуть рукава обратно.       Как и ожидалось, она ничего не ответила. Но ему не нужны были дополнительные объяснения, чтобы распознать следы от туго затянутых цепей, которых за свою недолгую службу он видел великое множество.       — Зачем они тебя заковали? — спросил он с тяжёлым вздохом, обращаясь больше к самому себе.       Впрочем, ответ не был для него загадкой. Если он сам доверял Сакуре, как минимум, в вопросе личной безопасности, то это не значило, что все остальные военные в гарнизоне его в этом поддерживали. Он не смог бы предъявить претензии капитану, даже если бы захотел. Как надо было поступить? Позволить немой дикарке — опытной охотнице — беспрепятственно перемещаться по форпосту, пока главнокомандующий валялся в постели в небытии? Если она активно сопротивлялась, то неудивительно, что её решили обездвижить. Капитан не шёл на поводу у собственных предрассудков, лишь действовал по уставу, думая в первую очередь о долге, а уже во вторую — обо всём остальном.       — Слушай, — едва слышно проговорил он, а затем набрал в лёгкие побольше воздуха. — Я знаю, что спрашивал много раз, но… Если ты не скажешь ничего сейчас, то потом будет уже не нужно… Ты… Ты знаешь что-нибудь о кочевниках? Хоть что-то.       Сакура посмотрела на него серьёзно, удивительно сурово, будто не понимала, почему он снова поднял эту тему и какое это имело значение в данную минуту. Или, возможно, просто не хотела ничего говорить. Саске устал строить догадки и принимать желаемое за действительное. С него хватит.       Сакура долго смотрела ему в глаза, прежде чем поняла, что ей не отделаться от ответа. Лишь тогда она отрицательно покачала головой.       — Ясно, — выдохнул Саске, удобнее разместившись на подушке и прикрыв глаза. — Это хорошая новость.