Сказание о сломленном Хвосте

29 августа, 1971

      Питер Петтигрю никогда не был первым. Или лучшим. Сильнейшим. Или самым ярким. Он и не был против, если честно, он бы с намного большим удовольствием отходил в сторону и уступал софиты другим людям. Это все равно слишком тяжелый груз. Да и в чем вообще смысл? Когда все глаза смотрят на тебя, что бы ты ни делал и куда бы ни шел, пытаясь разобраться в тебе издалека чтобы скорее всего использовать эту информацию ради личной выгоды позже. Или, когда тебе приходится брать всю ответственность, когда что-то происходит и не только решать свои проблемы, но и вести всех вокруг к успеху. Он никогда не хотел быть главным героем, правда. Питер наслаждался покоем.       Он вообще не походил на своего лучшего друга. Джеймс Поттер рос в таком изобилии любви и достатка, который, вероятно, шокировал бы любого неподготовленного человека. С самого момента своего рождения Джеймс знал, что он точно на своем месте в мире, становясь суперзвездой куда бы он ни пошел и наслаждаясь этим так, будто это было так же естественно, как дышать. Сложно было представить человека ярче.       Его улыбка могла осветить не просто комнату, но и целый мир, думал Питер. Джеймс никогда не выглядел ни злым, ни грустным. И Питер ценил его за это, настолько насколько вообще возможно. Джеймс мог заставить тебя почувствовать себя лучше, в какой бы ситуации ты ни находился, он мог помочь поверить, что все возможно, если ты достаточно этого захочешь. Даже если бы мир катился в пропасть, и ты был несчастен, он мог найти способ вернуть улыбку на твое лицо за считанные секунды.       — Бежим, Пити!       С того самого момента как они оба научились ходить и говорить, Джеймс и Питер ни разу не вернулись домой без какой-либо истории. Это мог быть гном, которого они нашли в четыре года в саду поместья Поттеров, который выглядел скорее как лабиринт, растущий вокруг волшебных замков, или счет импровизированной гонки на игрушечных метлах, которые отец Джеймса, Флимонт, подарил им на шестые дни рождения.       — Джейми, погоди!       Они были неразлучны. Однажды, когда им было почти десять лет, не так уж и давно, они выскользнули из дома Питера и вместо ночевки провели всю ночь в близлежащем лесу, просто гуляя и представляя себя первооткрывателями миров еще волшебнее чем их собственный. Это была идея Джеймса, конечно. Если бы не он, Питер никогда бы не осмелился ступить за порог после полуночи. Но глаза Джеймса засияли, точно так же как сияли всегда, когда ему приходила в голову гениальная идея. Он считал все свои идеи гениальными, конечно, но Питер так ни разу и не отказался ни от одной из них.       Наибольшее на что он был способен в попытке отказаться — это сказать что-то вроде ‘нам нельзя так делать’, но в итоге он все равно сдавался и следовал за другом. Джеймс Поттер был единственным человеком в мире, с которым Питер забывал, что такое страх.       Питер перепрыгнул тонкий, прозрачный ручеек и устремился глубже в лес, тот самый, что они изучали всю ночь почти год назад, стараясь не отставать от Джеймса. Солнце светило прямо ему в лицо, но это его не волновало. В конце концов, с таким лучшим другом он к этому привык.       Естественно, утро после их небольшого приключения было совсем не таким прекрасным как думал Джеймс. Мама Питера, Памелла Петтигрю, нежно выглядящая и всегда слишком переживающая (как Джеймс считал) женщина средних лет отчитывала их целый час, когда они вернулись в то же время, в которое родители Питера встают. Они и не поняли, что детей не стало в доме до того, как Джеймс и Питер появились в дверях с руками полными крутейших найденных камней и веток и кучей историй за пазухой. Они были все в грязи и куче листьев, стояли там с самой гордой улыбкой на свете у Джеймса на лице, и не таким гордым, но все же улыбающимся Питером. Несмотря на свою обычную нервозность, он на самом деле насладился этой ночью со своим лучшим другом.       — Как вы могли подвергнуть себя такой опасности! — Стенала Памелла, судорожно осматривая тело любимого сына, довольно маленькое и местами покарябанное, с ног до головы. — У меня с вами инфаркт случится! — Она сдула прядь пшеничных волос с лица и бросила взгляд на ближайшее зеркало, будто в поисках новой седины. Она всегда так делала, когда переживала, а переживала она почти всегда.       Питер нахмурился от воспоминания, в этот раз все же загораживая глаза рукой от солнца, чтобы успевать за Джеймсом.       Единственное что Питер мог сделать в ответ тогда - просто стоять там со сцепленными за спиной руками и пялиться в пол с виноватым выражением на лице. Единственное, что Питер ненавидел больше всего на свете - волновать и расстраивать свою маму. Его отец, Филипп, ничего не сказал, но он совершенно точно послал сыну и его лучшему другу неодобрительный взгляд, заставивший голову Питера еще сильнее вжаться в плечи. Он в общем-то никогда не видел, чтобы папа злился, Филипп Петтигрю всегда был достаточно спокойным мужчиной, никогда не повышавшим голос. Он был мужем и отцом, на которого можно было положиться, и Питер хотел быть как он, когда вырастет, так что сама мысль о том, чтобы разочаровать его, заставляла его желудок сжаться.       — Мам, я цел… — это была единственная вещь, которую Питер смог сказать в то утро. Он обменялся взглядами в Джеймсом, четко видя, что его лучший друг не понимал, что вообще происходит. Это не было удивительно, Джеймсу можно было делать что бы он ни захотел, и худшее возможное наказание что он бы получил — это мамины нахмуренные брови, хотя она все равно бы улыбалась. Питер не винил его за непонимание того, как сильно его мама может беспокоиться, несмотря на то что они были лучшими друзьями буквально с рождения, Джеймс никогда не проводил так уж много времени в доме Питера, обычно они играли у Поттеров. Эмоциональное благополучие мамы Питера никогда и не было проблемой Джеймса, так что частично Питер чувствовал вину за то, что она и его отчитала. Даже если изначально это была его идея, Питер все равно ненавидел возлагать свои проблемы на кого-то, особенно на Джеймса.       Джеймс все же схватил Питера за руку и потянул его все дальше и дальше в лес, чтобы показать ему что-то потрясающее, широко улыбаясь, как всегда.       Позже в тот злополучный день, когда вся семья Петтигрю прибыла в особняк Поттеров, чтобы и отвезти Джеймса, и пообедать всем вместе, Питер был только рад, выдыхая в облегчении, когда его родители рассказали родителям Джеймса о том, что произошло. Флимонт Поттер имел теплый, заразительный смех, который Джеймс унаследовал, и услышать его в ответ на стенания своей матери было для Питера настоящим подарком.       Питер обожал как все было просто в этом доме, это выглядело почти так будто ничего на свете не могло разочаровать или расстроить родителей Джеймса, и, если честно, Питеру это всегда казалось чудом. Дома он всегда чувствовал себя немного так будто ходил по грани, отчаянно стараясь не расстроить родителей, особенно маму, вообще никак и ничем. Так что теперь, наблюдая как Джеймс показывал камушки и ветки своему папе, который радовался не меньше него самого, Питер чувствовал себя так будто с его спины подняли гору. И почему все не может быть так же просто и для него? Все это просто нечестно.       — Полли, дорогая, вот всегда ты слишком волнуешься, — голос Юфимии Поттер всегда успокаивал Питера, почему-то. Он не очень-то знал, как это объяснить, и он точно чувствовал себя не очень из-за того, что голос его собственной мамы, всегда обеспокоенный и будто она сейчас расплачется, делал ровно противоположные вещи с его чувствами. Питер всегда чувствовал огромную ответственность за свою маму, с той самой минуты как он едва научился ходить и говорить, но возможность проводить время с Поттерами и дружить с Джеймсом всегда помогала снять с него этот груз, хотя бы немножко. На какое-то время.       Так что, когда позже в тот день он остался с Джеймсом и его семьей, это не было сюрпризом. Они всегда так делали, разы, когда они не спали в одной и той же кровати, можно было пересчитать по пальцам одной руки за все время из дружбы, так что у Питера была вполне достойная причина так сделать, особенно потому, что в ночь до этого они оставались у него. Он тихо поблагодарил своего папу за то, что тот забрал маму обратно домой несмотря на ее лишь растущее беспокойство, и выдохнул с облегчением, когда они аппарировали обратно в дом рода Петтигрю. Он знал, что это облегчение не продлится долго, но по крайней мере он мог не думать об этом до завтра.       Питера настигла отдышка по дороге, и он все же потянул Джеймса за руку, заставив его остановиться и дать ему передохнуть. — Ну давай, Пити, мы же почти пришли! — Джеймс улыбнулся так же ярко, как всегда, и Питеру ничего не оставалось, кроме как снова побежать за ним. И что я только для него ни делаю, подумал Питер. В общем-то, он и не возражал.       — Не волнуйся, милый, — Юфимия сказала ему тихонько, когда родители ушли, — Твоя мама просто тебя очень любит, это она так это показывает. — Теплое чувство от руки тети Эффи, потершей его плечо, расслабило Питера еще сильнее, и он опять вздохнул. Он знал это, правда, он все понимал. Он знал, что мама любит его так сильно что это порой причиняет боль. Он и не был против, и любил ее в ответ не меньше, он просто не хотел ее расстраивать. И казалось, что с каждым проходящим днем его маленькой жизни это становилось все сложнее, вот и все.       Он проглотил ком в горле, умудрившись улыбнуться и кивнуть Юфимии, и повернулся к Джеймсу, который уже что-то ему рассказывал о Пушках Педдл, своей любимой команде по квиддичу. Огромная улыбка Джеймса до ушей всегда возвращала Питера обратно в реальность, так что вскоре после ухода родителей он обнаружил что искренне наслаждается остатком дня, и все благодаря его солнечному лучшему другу.       — Я не благодарю тебя достаточно, — сказал Питер Джеймсу посреди той ночи, пока они оба сидели на его кровати, укрывшись с головой огромным одеялом, и листали журнал о квиддиче, вместо того чтобы спать, как делали всегда. Джеймс в ответ лишь нахмурился, явно не понимая почему это Питер думает, что должен его благодарить. — Ну, знаешь, — продолжил Питер, нервно теребя собственные руки, — За то, что ты здесь. За то, что ты мой лучший друг.       Джеймс посмотрел на него с не до конца понятным выражением лица, и потом кивнул, медленно. Они проводили достаточно времени вместе чтобы знать друг друга наизусть вплоть до мельчайших деталей, так что не было удивительно то, что Джеймс заметил перемену в настроении Питера в тот же миг как она случилась. Джеймс Поттер всегда был слишком уж проницательным для своего относительно юного возраста, и он точно мог быть серьезным когда хотел. И хоть это и было ярким контрастом к его обычной радостности, это в общем-то не было плохо. Питер знал, что Джеймс не особо понимал всю сложность его отношений с родителями, но даже в этом случае он мог тонко чувствовать его дискомфорт. Так что, когда Джеймс слегка похлопал его по спине, единственным что Питер мог сделать было благодарно вздохнуть.       — Конечно, брат, а для чего еще друзья.       Он не извинился перед мамой, ни в тот день, ни в любой другой после. Он никогда больше не упоминал эту ночь вообще, запихивая все воспоминания на дальние полки своего сознания, оставив крутой круглый камень они тогда нашли на своем прикроватном столике как единственное напоминание. Питер знал, что мама знала, что он сожалел, он просто не хотел напоминать ей об этом неприятном событии и снова ее расстраивать, даже чуть-чуть.       В отличии от своего лучшего друга Питер не был в восторге от прямых конфликтов с возможными проблемами. Не то чтобы он не мог так делать, вообще-то очень даже мог. В конце концов, под влиянием самого Джеймса Поттера еще не такому научишься. С ним невозможно было вырасти трусом. Но Питер никогда не видел смысла расстраивать людей еще больше, чем есть, он просто считал это недобрым. Он не был против уступить в конфликте, особенно если был совершенно уверен, что он прав. Как когда он знал, что их ночная прогулка не была такой уж большой проблемой, и маме не стоило так волноваться. Ему было достаточно что он сам это знает, если честно. Так что он ничего не сказал. Все равно он всегда больше заботился о ее чувствах чем о своих собственных.       Он всегда был человеком, который «плыл по течению». Жизнь вокруг Питера и так всегда была слишком уж беспокойной, и чтобы сохранить остатки здравомыслия он предпочитал не суетиться больше, чем нужно. У него и так всегда был Джеймс, на случай если понадобится действовать активно, и он с радостью отдавал лучшему другу все бразды правления, позволяя Джеймсу утянуть себя в любые приключения какие приходили ему на ум в тот день. Питер любил жить в его тени, там было безопасно. Он любил следовать за его светом как мотылек, любил наблюдать за его беззаботной свободой, любил улыбаться вместе с ним, несмотря на любые обстоятельства в каких бы они ни оказались.       Даже сейчас, пока они взбирались на верхушку раскидистого дерева, устраиваясь поудобнее на самой надежной и толстой ветке, Питер чувствовал себя безопасно рядом со своим лучшим другом, который убедился, что он спрятан от солнечного света, ведь в отличие от темного загара Джеймса, кожа Питера была бледно-персиковой и обгорала за секунду. Единственное что оставалось Питеру - благодарно улыбаться. Ему было так спокойно.       Джеймс всегда был защитником, он заботился об эмоциональном и физическом комфорте Питера, и это было самым настоящим благословением. Питер знал, что Джеймс всегда мечтал о младшем брате или сестре, но так и не получил их, так что теперь он обращался с Питером так, будто тот был его младшим братиком. Джеймс никогда не боялся ролей лидера, и никогда не отвергал ответственности, приходившей вместе с ними. Он был таким человеком, который был готов понести тебя на собственной спине если бы ты был ранен или просто слишком устал чтобы идти. И он это делал.       Питер любил его за это, правда. Между несением огромной ответственности за настроение своей мамы и стараниями быть больше, как отец, когда он и не должен был знать слово ‘ответственность’ в свои одиннадцать лет, было здорово оказаться на принимающей стороне заботы и комфорта. Даже если ненамного и ненадолго. Питер привык довольствоваться тем, что имел.       — …И потом мы станем самыми знаменитыми игроками в квиддич, и родители будут так гордиться нами, и мы—Эй, Пити? Питер! Земля вызывает Петтигрю!       Питер вынырнул из своих мыслей и поймал взгляд Джеймса, который до сих пор немного тряс его за плечи чтобы добиться внимания. Питер всегда был немного закрытым человеком, так что, когда его что-то волновало он чаще всего просто отрешался от происходящего вокруг и мысленно уходил в себя, что никогда не укрывалось от проницательного взгляда его друга. И этот раз не был исключением, Джеймс вглядывался в его небесно-голубые глаза и читал мельчайшие детали языка его тела так, будто искал там какие-то ответы. Он никогда не заставлял Питера открываться если он не хотел. Джеймс знал, что семейная ситуация Питера точно отличалась от его собственной, и он обращался с этим и всем связанным настолько бережно, насколько мог в собственные одиннадцать лет. И, если честно, Питер не мог быть благодарнее. Так что он лишь почесал затылок, немного неловко, и выдал Джеймсу полуулыбку. — Да, да, прости… Что там о знаменитостях?       Джеймс пялился на него еще секунду, и затем кивнул, больше самому себе чем Питеру, снова просияв.       — Ага, значит мы станем лучшими игроками в истории, и мы будем самыми крутыми на свете, и родители будут нами так гордиться, и весь мир будет нас так любить! И мы будем всегда вместе и…       Питер, честно, обожал слушать болтовню Джеймса. Он, вообще-то, тоже любил квиддич, но, очевидно, совсем не так, как Джеймс. Он был им просто одержим, так что все это было больше ради наблюдения за лучшим другом в естественном состоянии бесконечной радости чем мечтания о славе вместе с ним. Его радость заражала Питера. Питер любил то, как Джеймс всегда говорил “мы” вместо “я”, Питер на самом деле чувствовал себя любимым и на своем месте.       Его жизнь всегда была нестабильна с мамиными бесконечными волнениями и нервными срывами по любой возможной причине, так что это было так здорово - просто знать, что несмотря ни на что, что бы ни случилось, они всегда будут вместе с Джеймсом. Он всегда прикроет Питера, и Питер сделает то же самое в тот же миг. Если Питер и был в чем-то уверен, это было то, что его место в мире было рядом с Джеймсом Поттером. Даже если это значило быть в центре внимания время от времени, освещенным ослепляющим светом Джеймса, он знал, что сможет с этим жить пока его друг, его брат, будет рядом с ним. Они просидели там еще целый час, бездумно болтая и представляя как здорово будет вырасти и делать что захочется. Питер не говорил так уж много, он всегда был больше слушателем, так что, когда солнце пришло в зенит, он первый заметил это. Этот август был удивительно солнечным для западной Англии, где они жили, и загорелая кожа Джеймса практически светилась в лучах солнца, отблески которого отражались в его очках, которые он вечно где-то оставлял и потом искал, когда не мог прочесть что-то. Легкий ветерок уходящего лета освежил и лицо, и мысли Питера, и в конце концов, он прервал Джеймса и его поток сознания.       — Пора, наверное, возвращаться, — сказал он, не особо имея это ввиду, на самом деле, но все еще чувствуя ответственность. — Мама будет переживать… Она хотела нас видеть к обеду, помнишь?       Джеймс повернулся от греющего солнца к Питеру и вздохнул, прочесывая свои и так спутанные темные волосы рукой. Он никогда особо не понимал почему мама Питера так много беспокоится, но наблюдал это достаточно часто чтобы просто принять это как данность. Было очевидно, что он хотел защитить Питера от этой нервотрепки, но не знал как, так что единственным что приходило ему в голову было просто делать то, что Миссис Петтигрю хочет тогда, когда она этого хочет и стараться не ставить Питера в неудобное положение. Так что, когда он спрыгнул с дерева, крутанув сальто по дороге, Питеру не оставалось ничего кроме как благодарно вздохнуть в тысячный раз. Хотя ему все же было стыдно прерывать их веселье, но делать нечего.       Джеймс, напротив, вообще не выглядел расстроенным тем, что им пришлось возвращаться. Он всегда любил активничать в свободное время, так что прогулка его только больше развеселила. Он бегал вокруг Питера со скоростью звука и продолжал болтать, прыгая на и с больших камней и корней деревьев на их пути, хватая Питера и кружа его на месте время от времени со знакомым восклицанием “Взбодрись, Пити!”, которое вызывало у Питера головокружение, но в хорошем смысле. Я для тебя что угодно сделаю, подумал он, и на самом деле взбодрился, широко улыбаясь, пусть и не так ярко, как Джеймс. Не было на свете человека способного затмить Джеймса Поттера, но Питер был этому более чем рад, поскольку рядом с Джеймсом он не чувствовал ничего кроме счастья, самого настоящего счастья.       — Что хочешь делать когда закончим Хогвартс? — Спросил Джеймс, наконец сбросив скорость рядом с Питером, на что тот только фыркнул.       — Да мы даже не поступили еще, гений, — парировал Питер, ткнув щеку друга пальцем, что заставило его улыбаться еще шире, чем до того.       — И что! — Воскликнул Джеймс, отмахнувшись от руки Питера, — А кто будет думать о будущем! Ты что, не хочешь прославиться?! — Питер лишь закатил глаза.       — Ну да, кто же не захочет быть вечным центром внимания.       — Не я! — Джеймс просиял. Питер лишь вздохнул еще раз.       — Ага, точно не ты.       Остаток пути домой прошел мирно, с Джеймсом, опять болтающим обо всем и ни о чем, но наконец не носящимся туда-сюда, пока Питер поймал себя на глубоких мыслях, снова. “Ты что, не хочешь прославиться?” Нет, вообще-то не хочу, подумал Питер. Я хочу жить мирно. Но как ему сказать об этом Джеймсу? Да и стоит ли вообще? Не то чтобы он был против славы сильнее чем хотел всегда быть с Джеймсом, так что это и не было так важно, правда.       Он уже пытался объяснить это Джеймсу до этого, напоминая, что быть звездой не всегда круто, и что иногда он понятия не будет иметь что сделать, и что все это не так просто, но все бесполезно. В отличие от Питера, Джеймса Поттера невозможно было напугать ответственностью, что Питер и так в нем уважал, но все еще чувствовал себя не очень. После того что он видел дома с матерью, он не мог придумать ни одной причины, по которой бы согласился на любую лишнюю ответственность.       Джеймс заметил его смену настроения, опять. — Ты опять это делаешь, знаешь ли, — сказал он тихо, когда они оба перепрыгнули тот самый ручей на входе в лес, через который шли пару часов назад. — Смотришь в никуда.       Питер моргнул, и понял, что он прав, как обычно. Он отвел взгляд от брата, почувствовав знакомый укол в груди. — Да, я… прости. — Джеймс нахмурился.       — Неа, не извиняйся, — он посмотрел на Питера с тем же серьезным выражением, когда они остановились посреди пшеничного поля, лежавшего на пути домой, чтобы присесть прямо на смятые побеги. — Ты как, уверен, что порядок? — Питер не смог подавить тяжелый вздох под грузом взгляда брата, чувствуя, как теплые ореховые глаза заглядывают ему прямо в душу. Джеймс знал когда надо спросить и когда давить не стоит, и пусть это была очень полезная его черта, она любила всплывать очень невовремя.       — Да просто… блин, да я не знаю. — Питер выдохнул, улегшись на влажную траву, которая немного намочила его мягкие золотые кудри. — Просто вся эта школа, понимаешь? — Питер старательно избегал смотреть Джеймсу в глаза, даже если знал точно, что тот пялится прямо на него, засекая любую мельчайшую эмоцию на его слегка пухловатом лице. — Просто… Не знаю. Не знаю как—не знаю смогу ли я… справиться со всем этим, — наконец пробубнил Питер, отворачиваясь от Джеймса совсем. У него никогда особо не получалось говорить о чувствах, но Джеймс все равно смотрел на него так будто все понял. Он был Джеймсом, в конце концов, так что неудивительно.       — Ага, брат, знаю, — Джеймс кивнул, и это заставило Питера повернуться обратно и посмотреть прямо ему в глаза, силясь понял имел ли он это ввиду по-настоящему. По всей видимости, так и было. — Ну в смысле, не прямо чтобы, — продолжил Джеймс немного неловким тоном, — У меня другое… ну, знаешь, все.       — Ну да, мне ли не знать.       Джеймс снова почесал затылок. Было видно, как он не мог найти слова, особенно когда они говорили о семье Питера, что случалось довольно редко. — …Ну, все равно. Брат, мы же Джеймс и Питер! Нас вообще никто не остановит, и когда мы станем легендами Хогвартса, твоей маме ничего не останется кроме как гордиться. — Джеймс снова улыбнулся, и его теплая, мягкая улыбка напомнила Питеру о тете Эффи. Она всегда успокаивала по причине которой он сам не знал, и минуту спустя Питер смог кивнуть.       — Да, наверное. Спасибо.       Когда они вернулись в дом Петтигрю, Памелла как обычно засуетилась вокруг сына, причитая о каких-то мелких царапинах от лазания по деревьям, видимых только ей, заставляя Питера вновь уставиться в пол с виноватым лицом. Он бросил взгляд на лучшего друга, который просто ждал в дверях, пока знакомая картина кончится, и ободрительно кивнул Питеру. Питер знал, что мама просто любит его, но весь этот процесс все еще заставлял его мечтать провалиться сквозь землю. Он вздохнул в тысячный раз за минуту, ловя мамины запястья своими маленькими ручками чтобы заставить ее остановить осмотр и по-настоящему посмотреть на него разок.       — Мам, ну пожалуйста… Я цел, правда, — он начал мягко, наблюдая как мамины глаза из широких и обеспокоенных медленно превращались в обычные, — Мы просто гуляли. Со мной все хорошо, ну честно. Джеймс был со мной. Со мной всегда все хорошо, когда Джеймс со мной.       Памелла взглянула на Джеймса, и тот наградил ее тем же ободрительным кивком и мягкой улыбкой, которые Питер сам получил минуту назад, и неровно выдохнула. — Хорошо, хорошо, малыш, — она повернулась обратно к Питеру, и когда ее глаза показались ему влажными на секунду, его сердце ухнуло в желудок. К счастью, на этот раз она не заплакала, только шмыгнула носом с уставшей улыбкой. — Ты так вырос… Иногда Мама забывает какой ты у меня большой.       Питер не нашел варианта лучше, чем обнять маму. Он обернул руки вокруг ее шеи, почувствовав, как крепко она прижимает его к себе в ответ, так, будто боится, что он исчезнет если отпустить. Питер любил обнимать маму, правда. Даже если это ощущалось как пытаться удержать утопающую над поверхностью воды, она все еще была его мамой, и он любил ее всем что в себе имел. О чем, в общем-то, старался ей говорить как можно чаще.       — Я тебя люблю, — пробубнил он тихо куда-то ей в плечо, что привело к тому, что она прижала его к себе еще сильнее, рождая какое-то горьковатое чувство где-то в его груди. Он не смотрел на Джеймса, но знал, что он рядом. Что он всегда будет рядом. И воистину, когда Питер наконец нехотя отстранился от мамы, Джеймс был на том же месте, тихонько общаясь с Филиппом, появившимся из своего офиса в другой части дома. На это было интересно смотреть, отношения Джеймса с отцом Питера. Иногда Питеру казалось, что у Джеймса с ним больше общего чем у самого Питера, и он не знал точно, что чувствовал по этому поводу. Радость? Возможно, он в общем-то и не пытался это выведать.       Когда объятие кончилось, Филипп поднял глаза от Джеймса на жену и сына, и наградил его мягкой улыбкой, которая была больше в его глазах, как и всегда. — Как твое утро, чемпион? Повеселился? — он спросил негромко. Питер кивнул. — Славно, славно, — его глаза нашли Памеллу, которая выглядела взволнованно и все еще держалась за их сына. Он подумал о чем-то секунду, и затем скрестил руки на руки с довольно радостным лицом. — Как насчет обеда у Поттеров? Как раз возможность выселить нашего маленького гостя, — он похлопал Джеймса по макушке своей огромной ладонью, вызывая огромную улыбку на его лице, и некую расслабленность на лице Памеллы, пока та думала над его предложением.       — Вообще-то отличная идея, — она улыбнулась мужу, намного спокойнее чем была, и наконец отпустила плечи Питера, позволив ему выдохнуть, хотя он и не знал, что задержал дыхание. — Я позвоню Эффи по камину… Потом летим прямо туда.       Когда Памелла испарилась в сторону кухни, Филипп подошел к Питеру, присев до его уровня глаз. — Молодец, сынок, — он одобрительно похлопал сына по плечу, говоря о том, как он успокоил маму пару минут назад. — Горжусь тобой.       Когда Питер наконец оправился от того, как его смутила похвала отца, который последовал за женой на кухню, он посмотрел на Джеймса и увидел, что тот широко улыбается с двумя большими пальцами вверх, что заставило его тут же прыснуть. Ну хорошо, подумал Питер. По крайней мере, сейчас все хорошо.       Когда они приземлились внутри поместья Поттеров, мир Питера наполнился знакомой суетой, не менее приятной чем миллион раз до этого. Юфимия появилась с кухни и тут же оставила пару поцелуев на макушках мальчиков, приветственно обнимая Памеллу и Филиппа, пока Флимонт уже был весь в обсуждении их последних приключений с Джеймсом, радостно помахав Питеру и его родителям. Так что, когда все они заняли места за большим обеденным столом в правом крыле особняка, светлый обеденный зал, оформленный в пастельных зеленых и оранжевых тонах и украшенный горшечными растениями, наполнился мягкий гул шести голосов, как и всегда, когда Поттеры и Петтигрю собирались вместе.       Джеймс, Питер и Филипп то и дело бросали взгляды на Памеллу, которая была удивительно расслабленна в компании Юфимии и Флимонта, и обменивались удовлетворенными кивками в любых комбинациях каждый такой раз. Питер чувствовал себя безопасно и по-настоящему счастливо, набивая рот гастрономическими шедеврами тети Эффи и слушая болтовню дяди Монти о работе, и в этот самый момент Джеймс вскочил с места и рванул в сторону, чтобы открыть окно.       — Эш¹! — Джеймс радостно воскликнул, обращая всеобщее внимание на огромного серого филина, приземлившегося на подоконник. Питер тут же узнал любимого питомца семьи Поттеров, так же, как и конверт, который он принес в клюве. Красная сургучная печать. Сердце Питера ухнуло в желудок. — Оно здесь, оно наконец-то здесь!! — вскричал Джеймс счастливо, прыгая на месте с конвертом, крепко зажатым в его трясущихся от нетерпения руках. — Мы едем в Хогвартс, Пити! Мам, пап, мы едем в Хогвартс!!       Питер выдавил полуулыбку, как только он заметил возвращение маминого настроения в тревогу это было не так-то просто. Несмотря на то, что папа уже потирал ее плечо успокаивающе, Питер мог уверенно сказать, что мама страшилась двадцать девятого августа 1971 года с момента как он был рожден. И воистину, сразу за серым филином, другая, снежно-белая сова влетела к ним в окно. Уиллоу², сипуха рода Петтигрю. Она приземлилась на подоконник, держа в клюве точно такой же конверт, подписанный именем Питера зелеными чернилами. Уведомление о зачислении в Хогвартс.       — Надо же, а Дамблдор точно знал, где тебя найти! Никто от старика не спрячется, зуб даю. — Беззаботный комментарий дяди Монти лишь добавил Питеру проблем, его желудок скрутило еще сильнее. Он сглотнул и встал со своего места напротив окна, его ноги ощущались как желе, но он наконец-то смог забрать письмо из клюва совушки, отблагодарив ее аккуратным поглаживанием перьев. Джеймс никогда не выглядел счастливее.       — Мы будем легендами! — он оказался сзади Питера, разворачивая его, и вот они уже прыгали вместе, пока Джеймс улыбался до ушей. — Мы захватим эту школу!       Питер не мог найти в себе такого счастья, даже рядом с самым ярким мальчишкой на земле. Он нервно бросил взгляд на маму, замечая, как папа втирал успокаивающие круги в ее плечо, и как тетя Эффи старалась ее ободрить, не говоря ничего напрямую. Даже дядя Монти заметил мамино лицо, но решил не влезать больше, чем необходимо.       — Ну конечно, милый, — мягко ответила Юфимия, — Это отличные новости. Мы так гордимся вами обоими. — Флимонт кивнул с той же огромной улыбкой что играла на губах у Джеймса, и положил руку на плечо жены, встречая ее мягкую улыбку своей.       Тем временем сам Питер старался как мог чтобы не позволить своим собственным чувствам и маминым страхам захватить его. Он держался за прыгающего Джеймса так, будто от этого зависела его жизнь, и сделал несколько глубоких вдохов. Он был рад, он правда, честно хотел поехать в школу с Джеймсом, может даже больше всего на свете. Он просто не хотел вгонять свою маму в еще больший стресс. Что если ей всегда будет грустно и страшно, когда он уедет? Что он скажет папе?       Флимонт, кажется, заметил перемену в его эмоциях, и его улыбка смягчилась, когда он заговорил, больше со всеми чем с Питером конкретно. — Ладненько, раз уж на то пошло вам всем стоит остаться у нас на ночь, и утром мы все слетаем в Косой Переулок! Ты же всегда хотел настоящую метлу, а? — Спросил он Джеймса с озорной ноткой, и его глаза практически выпали из орбит от восторга.       — Хорошая идея, — кивнул Филипп в спокойном тоне. Памелла покосилась на мужа, но ей оставалось лишь кивнуть тоже, будучи в меньшинстве. Юфимия вздохнула.       — Монти! Ты же знаешь, что им нельзя иметь метлы до второго курса, — она шлепнула его по руке, но жест получился более игривый чем раздраженный. Флимонт рассмеялся этим своим заразительным смехом и поднял руки в знак капитуляции.       — Я знаю, жаану³, знаю, — хохотнул он, — но сможет же Джеймс летать, когда вернется на каникулах, так? — Флимонт снова расплылся в улыбке, заставив Юфимию закатить глаза и тоже улыбнуться, ее собственная улыбка такая же мягкая и добрая, как она сама. Питер всегда восхищался родителями Джеймса, понятия не имея как они умудрялись буквально ко всему на свете подходить с юмором, но все равно обожая это.       В любом случае, в присутствии Джеймса Питер ничего не мог с собой поделать, и несмотря на всю гнетущую тревогу и ответственность он вскоре обнаружил себя прыгающим вместе с братом по обеденному залу, особенно после того, как мама смогла улыбнуться и сказать “Я так тобой горжусь” с самой искренней улыбкой на какую была способна, несмотря на ужас в ее глазах.       Питер взглянул на нее и потом на отца, который одарил его той же мягкой, успокаивающей улыбкой. Филипп никогда не говорил так уж много, но и этого было достаточно чтобы Питер снова смог дышать, позволяя уголкам своих губ подняться в немного нерешительной, но не менее радостной улыбке.       Джеймс заметил это и остановился, закинув руку на плечи Питеру с невозможно гордым выражением лица. — Вот это настрой, Пити! Мы изменим мир!       — Да, конечно, — кивнул Питер, закончив про себя, — Ты изменишь.