Связаны

В последний раз Минхо видел Чана в ванной, когда тот, тихо шикнув, крепко зажал его у стены возле раковины, губами впившись в губы. Ли тогда обалдел немного от такого напора, но на поцелуй ответил без промедления, зарывая пальцы в чужие немного лохматые волосы. Бан кусался, вылизывал его рот, будто в последний раз виделись, а потом просто уткнулся носом в шею, шумно вдыхая родной запах. — Чанни, что… — Тише, а то щенки услышат. Я и так на пять минут еле вырвался. Минхо только усмехается тихонько, пряча улыбку в чужом плече. Потому что стая с самого утра будто с ума сошла. Ли бесцеремонно выдернули из тёплой постели на рассвете — ещё сонного, абсолютно ничего не соображающего и обнажённого почти полностью — а Чан, в чьих крепких объятиях он спал всю ночь, только успел коротко вскрикнуть от удивления, прежде, чем за младшим закрылась дверь. Было ощущение, что в их дом забрался кто-то чужой, опасный даже, однако Ли без труда узнал руки Чанбина, что тянули его, почти безвольного и не сопротивляющегося, куда-то по коридору, пока рядом что-то бодро щебетали Чонин и Феликс. Кажется, остальные щенки напали на Чана. Этим утром в их обычно спокойном доме слишком чувствовалось волнение и нетерпеливая радость. — Я вас ненавижу… — прохрипел Минхо, когда его усадили на кровать Феликса, а Чонин накинул на обнаженные плечи рубашку — паршивцы мелкие… — Какой ты злой, хён — лишь усмехнулся над ухом Чанбин, выглядя до раздражения радостным в такой ранний час — а у тебя ведь свадьба сегодня. Ах, да. Свадьба. — Они немного… — Минхо пытается подобрать слово, одновременно массируя чужой затылок. — Активные, да? — подсказывает Чан и Ли просто кивает — будто моторчики неугомонные. — Они просто счастливы за нас… — Это приятно. Что на счёт тебя? — М? — Ты счастлив? Минхо чуть отстраняется, чтобы посмотреть в чужие блестящие глаза. Чан выглядит действительно серьёзно, когда спрашивает это, но Ли может только улыбнуться ему привычно — с нежностью и лёгкой смешинкой — а после поцеловать снова — менее пылко, но с такой же бесконечной любовью. — Очень. Как никогда. Чан в ответ улыбается тоже, прижимаясь лбом ко лбу. — Волнуешься? — спрашивает тихо Минхо, слыша чужое учащённое сердцебиение. — Просто не терпится уже — отзывается Бан, прижимая чужое тело к себе ещё крепче — так хочу назвать тебя мужем. — Звучит горячо… — Я знаю. Минхо тихо выдыхает, чувствуя чужие губы на шее. Чан целует мягко, медленно совсем, будто изучая заново, но не кусает, только языком немного проходится, по коже рассылая мурашки. Ли закусывает губу, лишь бы звуков не издавать лишних, потому что для щенков, вообще-то, он сейчас находится в комнате Феликса и примеряет костюм. На секунду Минхо ощущает себя подростком, который со своим парнем прячется по углам от родителей, а потом осознаёт, что, вообще-то, это он по сути родитель, а от детей прячется не с парнем, а с женихом. Даже смешно становится. — Хён, чёрт… — Бан несильно кусает у плеча, и Ли закатывает глаза. — Так жду нашу ночь… — шепчет Чан, горячим дыханием опаляя кожу — хочу любить тебя как своего мужа, Хо. Только моего, навсегда моего… Сквозь накатывающее возбуждение Минхо не сразу слышит настойчивый стук в дверь и крики. Чан отстраняется от него неспеша, оставив перед этим ещё один короткий поцелуй на губах, а после усмехается тихо, потому что ругательства Чанбина и Сынмина такие, что хочется в лоб дать за словечки. Ли только смеётся тихо, поглаживая щёки жениха любовно, а потом на секунду трётся носом о его нос, будто безмолвно утешая. — Встретимся у алтаря — шепчет Чан, и его глаза блестят так красиво, что Минхо не может оторвать взгляд. — Я буду в белом… — Не ошибусь. Дверь в ванну всё же открывается, почти слетая с петель, и сквозь грохот, сквозь ворчание щенков, что растаскивают бесцеремонно по разным углам дома, говоря что-то о том, что нельзя до свадьбы видеться, Минхо слышит тихое, но такое тёплое: «Я люблю тебя». Его костюм потрясающий. Без преувеличений, без прикрас. Он белоснежный, как и его шерсть в обличии зверя, с маленькими перламутровыми пуговицами на рубашке, вырез которой почти доходит до солнечного сплетения, и длинным пиджаком, больше похожим на мантию. На груди прикреплён маленький Лунный цветок, который Хёнджин добавил в качестве украшения, ведь Ли наотрез отказался от букета. Минхо пытался выведать у Чонина где они взяли этот костюм и какой костюм у Чана, но Ян только смеялся с его попыток и молчал. Щенки возятся с ними весь день: из рук почти не выпускают, даже еду приносят в комнаты, чтобы старшие не пересеклись даже за обеденным столом на кухне. Феликс занимается прической Минхо, Хёнджин — Чана. Ли делает старшему лёгкий макияж своей косметикой, и Минхо впервые видит себя с блёстками на веках, но это действительно не выглядит слишком. Он не знает, даже не представляет, как будет выглядеть Бан, но когда Чонин будто специально на ухо шепчет о том, что он очень красивый, Ли начинает нервничать ещё сильнее. Церемония назначена на полночь, но весь день, начиная с раннего утра, они получают письма с поздравлениями. Слухи о том, что вожак одной из самых сильных стай леса решил остепениться, разлетаются с неимоверной скоростью, и многие другие стаи отправляют добрые слова в открытках. Кто-то приходит лично, и Минхо всё же приходится встретиться с Чаном на пороге дома, когда стая Хонджуна в полном составе прибывает с поздравлениями и подарками. Они обнимаются, благодарят искренне, а потом щенки тоже выглядывают — здороваются, щебечут счастливо, и в их голосах столько гордости, столько радости, что Минхо не может сдержать нервную улыбку. Стая девушек-кицуне с юга приходит тоже, принося с собой запах южных ягод и пучки трав, как дар на счастливый брак. Чан вежливо кланяется, благодарит, делами интересуется, чтобы беседу поддержать, а Минхо рядом двух слов связать не может от волнения. Осознание того, что этот час, такой важный час его жизни всё ближе, ближе с каждой минутой, бьёт как-то неожиданно, заставляя пальцы немного дрожать. Бан замечает — конечно замечает — и берёт чужую ладонь в свою, крепко сжимая. — Мы можем всё отменить, если ты не уверен — тихо говорит Чан, когда девушки скрываются в лесной чаще. — Что?.. — Минхо даже при всём желании не может контролировать свой испуг. — Ты так дрожишь… — поясняет Бан, и тянет младшего ближе, чтобы обнять — я чувствую твоё беспокойство, Хо. — Нет, я… Я хочу. Хочу быть твоим мужем. Никогда ничего не хотел так сильно. — Тогда почему? — От предвкушения. Не могу дождаться, когда начну командовать тобой на официальных правах. — Хитрец. Чан тихо смеётся, оставляя маленький поцелуй на чужой щеке, а Минхо только жмётся к нему ближе, потому что очень хочет почувствовать родное тепло. Это действительно утешает. Щенки оставляют Минхо одного только когда солнце начинает медленно уходить за горизонт. Ли, если честно, не знает, чем занять себя: костюм подготовлен, на кухне Феликс и Хан занимаются готовкой еды на праздничный стол, а во дворе перед домом Чонин, Сынмин и Хёнджин организовывают место проведения церемонии. Они ставят большую арку из дерева, что покрыта белыми и голубыми цветами вьюнка, ну как ставят — младшие работают, а Хван командует — кидают на траву шкуры для всех, ведь стоять всю церемонию явно не собираются. Вскоре к ним выходит Чанбин, который, судя по звукам, был в комнате Чана до этого, и помогает обмотать арку маленькими фонариками. Минхо до жути интересно, как там Чан: о чём думает, чем занят, как себя чувствует. Но Ли послушно остаётся лежать на кровати Феликса, хотя желание сорваться и побежать к жениху просто огромно. Он гоняет в голове мысли, чувствуя уже такое привычное за день волнение где-то в желудке, и просто лениво наблюдает за тем, как Чонин заходит в дом, чтобы помочь на кухне. Минхо чувствует себя немного утомленным после всех этих сборов, после щебетания щенков на ухо, поэтому даже не замечает, как слипаются глаза. Он просыпается ровно за три часа: помятый, уставший и с головной болью, которая только усиливается, когда в комнату врываются Джисон, Феликс и Сынмин. Ли тут же начинает охать-ахать вокруг старшего, усаживая его настойчиво на стул перед зеркалом, чтобы привести в порядок волосы и поправить макияж. Сынмин же проверяет костюм снова, хотя тот выглядит действительно идеально, а потом просто садится на край кровати, наблюдая за метаниями Феликса, пока Джисон тихонько чистит белые туфли. Минхо становится немного дурно от того, насколько сильно щенки пахнут предвкушением и счастьем. — Хён, ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Ким, смотря на отражение бледного лица старшего. — Да, просто вы такие активные, что аж тошно — отзывается Минхо, и Хан тут же подаёт ему стакан воды — спасибо, детка. — Чан выглядит не лучше, уж поверь — уверяет Ли, укладывая непослушную чёлку старшего — он будто болен, но при этом очень здоров, понимаешь? — Такое же чувство. Минхо позволяет себе провалиться в лёгкую дрёму, пока Феликс щекотно орудует кисточками по его лицу. Хан иногда что-то говорит, но больше себе под нос, будто список дел напоминает, и его запах приятно оседает в лёгких предвкушением и теплом. Сынмин затихает совсем, будто в мысли свои уходит глубоко, и только с третьего раза слышит просьбу Ли подать ему пудру. Минхо приоткрывает глаза, ощущая лёгкую горчинку нерадостного волнения в его запахе, но решает не спрашивать прямо сейчас, когда Феликс так активно щебечет над ухом. Тем временем всего в нескольких комнатах от Минхо, Чану кажется, что он сходит с ума. — А если он передумает? Если откажется или захочет перенести? — бормочет Бан нервно, кусая полные губы. Отражение в зеркале чёрного костюма, что висит за спиной, давит так сильно, что болят виски и дрожат руки. — Хён, прекрати, бальзам стираешь — просит Хёнджин с раздражением, снова поправляя последствия чужих нервов — успокойся, прошу. — А вдруг он не захочет быть моим мужем? — продолжает Чан, будто не слыша никого вокруг — вдруг я недостоин его… Я же такой обычный и скучный, а он… — Хэй, у тебя предсвадебная лихорадка? — хмыкает Чанбин за спиной, и его усмешка видна в отражении зеркала — дыши, хён, всё будет хорошо. — А если он меня не любит?.. — Ну что ты несёшь, вообще? — Чонин выглядит действительно удивлённым, и смотрит так, будто старший правда свихнулся — Минхо любит тебя. Так сильно любит, хён, прекрати. — А если он делает это только потому, что я когда-то его спас? — шепчет Чан судорожно, нервно теребя пальцы — вдруг он чувствует себя обязанным и… — Ну хватит! — взрывается Хёнджин, ладонью шлёпнув по столику с такой силой, что подпрыгивают кисти — слушай меня, хён — он берет старшего за плечи, сжимая ощутимо, чтобы привести в чувства. В его глазах столько волнения и страха, что Хван почти хочет сказать что-то очередное утешающе-мягкое — Минхо любит тебя не из жалости и не из благодарности. Он любит тебя, потому что ты добрый, и сильный, и красивый. Потому что ты крутой вожак, потому что благородный, сильный, сексуальный, верный и так же сильно любишь его в ответ. Тебе не стоит переживать о том, что хён откажет или сбежит, потому что он уже давно привязан к тебе. Понимаешь? Его волк выбрал тебя, хён, давно выбрал, а теперь и сам Минхо тоже. Он любит тебя, Чани-хён, слышишь? Бан только кивает активно, растеряв все слова. — Хорошо. А теперь, прошу, сиди спокойно и дай мне закончить с макияжем. И чмокает в губы, снова берясь за кисти. — Вау, Джинни, ты такой крутой — восхищённо выдыхает Чанбин и подходит ближе, чтобы обнять младшего со спины, целуя куда-то в затылок. Хёнджин бормочет что-то о том, чтоб Со не мешался, но всерьёз не отталкивает, позволяя прилипнуть намертво. Чонин только закатывает глаза, прикрепляя к костюму Чана маленький Лунный цветок. До церемонии остаётся час, когда Феликс помогает Минхо надеть костюм. Младший вокруг него суетится, суетится, выглядя куда более взволнованным, чем сам Ли: смахивает невидимые пылинки с плеч, наносит немного твердого парфюма из цветов и трав, запах которого ощущается приятно-пряным и щекочет нос. Минхо чувствует себя таким взволнованным и счастливым, что ноги кажутся ватными, и появляются глупые мысли о том, чтобы не упасть прямо на пути к алтарю. Джисон и Сынмин тоже рядом — делают вид, что помогают чем-то, хотя на самом деле просто болтают без умолку от волнения, и Минхо видит, как у Хана трясутся руки. — Эй, почему ты переживаешь больше меня? — с усмешкой спрашивает Ли, беря ладонь Хана в свою и мягко целуя тыльную сторону — всё в порядке, детка, выдохни. — Хочу, чтобы всё прошло идеально — отзывается тот, и Сынмин рядом активно кивает, всё ещё выглядя слишком напряжённым — и ты был счастлив, хён… — Я уже счастлив — уверяет Минхо настойчиво, делая небольшие усилия, чтобы притянуть всех щенков в свои объятия — я никогда не чувствовал себя лучше, серьёзно. Вы так постарались для нас с Чаном, сделали почти всё, и я благодарен. Я очень люблю вас, щенки. — Х-ё-ё-н — тянет Феликс как-то влажно, будто вот-вот расплачется — я тоже люблю тебя. И я так счастлив за вас, что точно расплачусь. — Самому бы не расплакаться — смеётся Минхо тихо, делая глубокий вдох — идите, вам нужно надеть костюмы. Встретимся внизу. Они кивают, и толкаясь, идут к выходу. Все, кроме Сынмина, которого Минхо держит за запястье осторожно, шепнув тихое «Подожди». Ким смотрит с вопросом, но замирает послушно на месте, провожая взглядом парней, за которыми закрывается дверь. — Мини, ты в порядке? — спрашивает Ли сразу, как они остаются одни — я чувствую твоё напряжение, но оно вовсе не радостное. — Я просто хочу, чтобы всё прошло хорошо, вот и… — отзывается Ким тихо, совсем неуверенно, и взгляд опускает на свою руку, что всё ещё зажата в чужой. — Детка, не надо — мягко просит Минхо, свободной ладонью накрывая чужую щёку — расскажи хёну, что не так. Сынмин какое-то время молчит, будто не решается. Минхо чувствует его колебания, поэтому не давит, лишь мягко по щеке поглаживает и пальцы переплетает в замок, показывая, что рядом. Ким смотрит то на него коротко, то на стену, лишь бы взглядом не пересекаться, а потом и вовсе прикрывает глаза, чуть хмурясь, и жмётся к ладони немного, будто ласки прося. Ли мягко целует его висок, совсем невесомо, чтобы не стереть блеск с губ, и младший рвано выдыхает, наконец решаясь заговорить. — Ты ведь будешь любить меня так же сильно, правда? — Ох, Минни… — Минхо поджимает губы коротко и прижимает его к себе ближе, заключая в крепкие объятия — конечно, детка. Я всегда буду любить тебя очень сильно, малыш. — Я просто… просто боюсь, что ты забудешь… — шепчет Сынмин как-то судорожно, хватаясь за чужие плечи — или я… мы станем менее значимы… — Этого никогда не случится, обещаю. Вы — моя стая, моя семья, моя самая большая любовь. Все вы, детка. И я, и Чан всегда будем рядом. Брак не меняет наших чувств к вам. Хёны всегда будут любить и оберегать вас, Мини. Я даю слово. Ким только кивает коротко, зарывшись носом в шею старшего. Минхо гладит его по спине медленно так, утешающе, помогая восстановить дыхание и сердцебиение, а потом отстраняет, чтобы поцеловать, наплевав на макияж и последующие ворчания Феликса. Губы младшего немного обветренные, будто он обкусывал их ранее, но от этого не менее приятные и мягкие, желанные и любимые. Сынмин тихонько стонет в поцелуй, прижимаясь немного крепче, будто очень скучал, и Минхо правда осознаёт, что со всей этой беготнёй и подготовкой стал уделять щенкам меньше внимания. Это как раз то, чего они так боялись. — Хён, я… — выдыхает младший как-то виновато, бегая взглядом по чужому лицу. — Т-ш-ш, всё хорошо, детка — лишь шепчет Ли, коротко целуя вновь — я люблю тебя. И я хочу тебя, ясно? Всегда, малыш. Прости, что в последнее время так мало показывал это. Сынмин только кивает и снова лезет обниматься. Минхо, окружая его своим запахом, своими эмоциями и теплом, очень надеется, что звучал убедительно. Когда все это пройдёт он действительно намерен залюбить каждого из своих парней. — Хён, я могу… могу провести тебя к алтарю? — Конечно, Мини. И так Минхо оказывается здесь. На небе огромным диском светит яркая полная Луна. Её мягкий холодный свет стелится по поляне, окутывая её волшебной атмосферой чего-то наступающе прекрасного. Тёплый свет от фонариков, что украшают цветочную арку, позволяет более чётко увидеть лица щенков, что сидят на шкурах в тихом ожидании начала церемонии. Они все такие непривычно спокойные, одетые в похожие серые костюмы с галстуками, а их глаза блестят, отражая жёлтые блики, и Минхо даже немного неловко от того, каким восхищёнными взглядами они рассматривают его. Их эмоции колеблются с необъятного восхищения до тихого предвкушения, заставляя Ли самого будто по волнам плыть. А потом он поднимает взгляд выше и видит Чана. Кажется, что ноги прирастают к земле, потому что Минхо не может сделать даже шаг, пораженный его красотой. Его чёрный костюм украшают такие же чёрные маленькие камни, вышитые традиционными узорами на пиджаке. Они блестят в лунном свете, в свете маленьких фонариков, и это так красиво, словно звёзды на ясном небе. Лунный цветок отдается слабым голубым сиянием, привлекая внимание. Волосы старшего зачёсаны назад, но несколько прядок всё равно спадает на лицо в лёгкой небрежности, глаза немного выделены чёрными тенями, и стоит Минхо встречается с ним взглядом, как земля уходит из-под ног. Чан улыбается — уголком губ, мягко и немного нервно — а Ли только тяжело сглатывает слюну, рассматривая вырез на его рубашке, что почти доходит до начала пресса, открывая гладкую кожу. Чёртовы щенки. Кажется, Бан с таким же голодом смотрит на него. — Готов? — спрашивает Сынмин шёпотом, беря старшего под руку. Минхо может заставить себя лишь кивнуть. Они идут, по мнению Минхо, слишком медленно, потому что лично он очень хочет бегом бежать, лишь бы быстрее оказаться рядом с Чаном. Вот только Ли почти не чувствует ног от волнения, ощущая их будто ватными, поэтому позволяет Сынмину вести себя, внутри сгорая от нетерпения и взглядов, которыми его награждают со всех сторон. Ким сейчас ощущается искренне счастливым и надёжным рядом, и это действительно помогает хоть немного прийти в себя, уняв дрожь во всем взволнованном теле. Дорожка под ногами мягкая из-за травы, усыпанная лепесткам Лунных цветов, что светятся тускло, придавая волшебства и таинственности. По краям стоят большие стеклянные свечи, и их мягкий тёплый свет кажется чем-то успокаивающим, направляющим на нужный путь. Тепло от них такое нужное, не дающее холодному свету Луны поселить в душе сомнения или тревоги, хотя она сегодня, вроде, только поощряет, будто говоря, что всё идёт как надо. Чан смотрит. Каждый шаг взглядом провожает, каждый вздох чувствует. Старается выглядеть уверенно и спокойно, а сам внутри трясётся так, что еле стоит. Минхо такой красивый. Словами не описать — в горле застревают только при взгляде на него. Бан так хочет броситься навстречу, захватить в объятия и никогда не отпускать. Он уверен, что Ли его чувствует — эмоции, волнение, желания — абсолютно всё ощущает, вот только сам же настолько взвинчен, что не может различить где своё, а где чужое. В голове весь день было так много мыслей, сомнений, вопросов, а сейчас ничего. Пустота, тишина и только одно, как сигнализация — громкое, уверенное, осознанное: Он будет моим. Взгляды щенков ощущаются удивительно мягкими, пуская по коже мурашки. В их глазах столько блеска, столько любви и нежности, что Минхо хочется расплакаться. Всё вокруг так волшебно, так удивительно, будто в сказке или во сне, в каких-то несбыточных детских мечтах маленького волчонка, который ещё не знает, какая жизнь его ждёт. Ли почти не помнит своего детства, но может точно сказать, что никогда не надеялся на что-то подобное. Стоило понять, что он не сможет создать потомство, потому что женщины не привлекают, как мысли о свадьбе и доме тут же отпали куда-то на второй план. А потом случилась трагедия, и надежды Минхо на что-то хорошее в жизни разрушились окончательно. Он никогда не думал, что появится кто-то, кто сможет полюбить его — монстра, убившего собственного отца. Кто-то, кто останется рядом, даст дом, семью, тепло и принятие. В холодном зимнем лесу Ли мечтал лишь о быстрой безболезненной смерти, и лелеял надежду на то, что после неё наконец увидит мать. А потом появился Чан. И подарил не только спасение, но и необъятное, искреннее счастье. — Береги его — просит тихо Сынмин, вкладывая ладонь Минхо в ладонь Чана. Ли даже не осознал, что они уже дошли. — Обещаю — шепчет Бан с маленькой улыбкой, и провожает Кима до его места. А потом смотрит на Минхо. И пропадает окончательно. — Ты такой красивый… — одними губами шепчет, сжимая чужие ладони — я не могу перестать смотреть. — И не надо — лишь отзывается Ли, чувствуя внутренний трепет от прикосновений — смотри всегда. Чан только улыбается чуть шире. И смотрит. — Дорогие гости — они выбрали Чонина в качестве ведущего единогласно, заставив того немного смутиться и начать усердно готовить речь — сегодня мы собрались с вами, чтобы благословить союз двух удивительных мужчин. Их любовь зародилась из крови и страха, из боязни довериться и желания спасти. Они прошли через слёзы и смех, через ссоры, миновали смерть, но всё равно остались вместе. Они создали крепкую стаю, приютив шестерых щенков, и подарили им чудесную, любящую семью. Чани-хён, Минхо-хён… Я никогда не встречал людей… оборотней, которые были бы хоть на часть такими же смелыми, искренними, любящими и невероятными. Перед тем, как я задам главный вопрос, прошу, прочитайте ваши клятвы. Минхо потратил на написание своей клятвы три ночи, но сейчас всё равно нервничает. Кажется, что можно было бы сказать лучше, поменять что-то, да только поздно. А потом он смотрит на Чана, который мягко улыбается в ответ — родного, тёплого, любимого Чана, который одним только взглядом волнение прогоняет — и понимает, что слова совсем не важны. Потому что Бан и так всё знает: о чувствах, о желаниях, о мыслях. Он знает Ли как никто другой, и от этого становится легче, потому что любые слова, любые действия младшего для Чана будут важны. — Что ж… Я написал свою клятву, и она правда казалась мне идеальной, но сейчас… сейчас я просто не знаю, что говорить — начинает Минхо, немного крепче сжимая чужие ладони — мне кажется, что никакие слова не смогут отразить мои чувства. Их так много, и все они делают меня таким счастливым каждый день с нашей первой встречи. Ты появился в моей жизни в момент, когда я был готов из неё уйти. Чан, ты спас не только меня — ты спас и исцелил мою сломанную душу. Я никогда не смел мечтать о том, что кто-то сможет полюбить меня так сильно. Я никогда не думал, что способен так сильно любить в ответ. Но я полюбил — через боль и страдания, через отрицание и страх — и теперь не могу представить жизнь без тебя. Я клянусь всегда разделять с тобой горе и радость, быть рядом, когда ты плачешь и смеёшься. Клянусь держать твою руку до самого последнего вздоха, сражаться за тебя и хранить тебе верность. Сейчас, стоя перед нашей стаей, перед самыми важными для меня людьми, я обещаю любить тебя до скончания Лун. Бан Кристофер Чан, спасибо, что когда-то подарил мне шанс на счастье, а после стал им сам. Спазмы в горле пока не сильные, но ощутимые, и Минхо тяжело сглатывает подступающий ком, лишь бы не расплакаться прямо сейчас. Чего, вообще-то, не скажешь о Чане, потому что его глаза на мокром месте уже, застеленные пеленой слёз, и Ли так хочется поцеловать его прямо сейчас, наплевав на правила, но он сдерживает этот порыв, стараясь держать на губах маленькую поддерживающую улыбку, на которую Бан отвечает с дрожью в уголках губ. Щенки на фоне тихо ахают, что-то шепчут друг другу, кто-то, Феликс кажется, тихо всхлипывает даже, а Чонин только улыбается с нежностью, давая им время. Чан на написание своей клятвы потратил один день, но вышла она на целый лист. Он так много хотел сказать, что писал и писал, не мог остановиться, пока не вылил на бумагу все чувства и волнения, что Минхо в нём вызывает. И теперь, вспоминая все эти строки, Бан понимает, что клятвы хуже просто не придумаешь. Потому что Минхо заслуживает так много, что не написать красивыми буквами на листке. — Я хотел бы начать с того, что люблю тебя, Минхо — в полголоса говорит Чан, смаргивая с глаз влагу — в детстве, когда я мечтал о любви, я никогда не думал, что она встретит меня рычанием и болючими ранами на лице. Но я никогда не жалел, что в тот день решил помочь тебе. Знаешь, мой волк полюбил тебя быстрее, чем я успел это осознать: несмотря на всю боль и тьму, через которую ты прошёл, ты всё равно остался человеком. Удивительно добрым, искренним и светлым. Ты был тем, с кого началась моя стая, тем, кто спас меня от одиночества, в котором я тонул. В этот особый момент я хотел сказать тебе так много, но сейчас в голове просто каша из мыслей о том, как сильно я погряз в тебе. Я хочу сказать тебе спасибо за то, что ты смог принять меня таким, какой я есть. Я благодарен за твою любовь, твою поддержку и защиту, твою жертвенность для меня и нашей стаи. Я горжусь тем, что ты смог побороть свои страхи и открыться нам, показав слабости, которые я клянусь защищать в будущем. Обещаю быть с тобой, пока Луна освещает нас. Обещаю любить и ценить тебя так, как ты того заслуживаешь. Я никогда не смогу расплатиться с Луной за то, что она привела меня к тебе. Ты — моё самое большое везение. Моя самая первая и чистая любовь. Моя страсть и одержимость. Моё животное желание. Мой покой. Моя пара. Мой волк. А теперь и мой муж. Я люблю тебя, Ли Минхо. Навечно. Тишина вокруг такая, что кажется оглушающей. Тихие звуки всхлипов теперь не единичны — из щенков плачет кто-то ещё. Минхо бы хотел узнать кто, вот только не может отвести взгляд от глаз напротив — в них столько любви, столько преданности и благоговения, столько света, что невозможно перестать смотреть. Но по ощущениям кажется, что это Хёнджин и Джисон. Чан всё ещё сжимает его ладони своими, мягко поглаживая тыльную сторону большими пальцами. Такие простые прикосновения сейчас кажутся особенными, каким-то другими — более значимыми, нежными, трепетными. Минхо не сразу понимает, что тоже пустил слезу. Чан осторожно стирает влагу с его щеки кончиками пальцев, улыбаясь так до невозможности влюблённо, что Ли разрушается где-то внутри. — Что ж, сейчас, когда произнесены такие трогательные слова, я хочу спросить вас… — нарушает тишину Чонин, и Чанбин подрывается с места подходя к нему ближе — согласен ли ты, Бан Чан, взять Ли Минхо в законные мужья и любить его пока не закончатся ваши дни под Луной? — Я согласен — отзывается Чан уверенно и чуть хрипло, влажным взглядом смотря на лицо Ли. Его пальцы слегка дрожат, когда он берёт из рук Чанбина одно из колец — эта пара старинная, ещё от бабушки досталась, семейная ценность семьи Бан можно сказать. Они из чёрного металла — редкого, оттого очень драгоценного, со вставкой в виде лунного камня в форме звезды, который сейчас так завораживающе поблёскивает в свете фонариков. Ладонь Минхо почему-то холодная. Тот смотрит за действиями старшего будто заворожённый, и всё не может унять дрожь, оттого пальцы ходуном ходят, когда Чан на безымянный надевает кольцо. Внутри всё обрывается, проходясь холодком по сердцу. Это так значимо, всё ещё так невероятно, что Ли боится в какой-то момент открыть глаза и оказаться там, в холодном лесу — раненым и одиноким. Но чужие губы касаются тыльной стороны ладони — мягко, в знак уважения и признания — а Бан никуда не исчезает, как и кольцо, что теперь едва ощутимо — приятно — стягивает палец. Глаза Чана на мгновение сверкают красным. — Вы такие милые… — выдает Чонин, будто забывшись, а потом снова входит в роль — теперь спрошу тебя, Ли Минхо: согласен ли ты взять Бан Чана в законные мужья и любить его до тех пор, пока Луна освещает вас? В голове Минхо нет ничего, кроме одного короткого: — Согласен. Кольца и правда очень красивые. Минхо ощущает холодок металла, когда берет второе с мягкой подушечки, которую Со бережно держит в руках. На секунду кажется, что маленькие камешки в кольцах сверкают ярче, когда расстояние между ними сокращается, но Минхо не замечает этого, сосредоточенный на том, чтобы дрожащей рукой надеть украшение на палец Бана. Чан тихо улыбается — Ли чувствует его волнение, его дрожь, когда поддерживает руку под запястьем. Кольцо садится идеально. Чан переплетает их пальцы в крепкий замок, больше не скрывая рвущиеся наружу чувства. Его глаза горят красными рубинами и Минхо тоже показывает свои. — С позволения Луны, с согласия вас и одобрения стаи, я объявляю ваш союз благословенным — говорит Чонин, и только Сынмин видит, как слезятся его глаза — можете поцеловаться. Эта секунда кажется для Минхо вечностью. В голове пустота, в сердце будто тоже. Всё кажется таким странным, ненастоящим, будто сон, и Ли молится, чтобы не проснуться. Глаза Чана горят так ярко, как, кажется, не горели никогда. Минхо смотрит в них неотрывно, боясь, что если отвернётся, то всё исчезнет. Но даже когда он моргает, всё остаётся на местах: щенки, что аплодируют им шумно, крича поздравления, огоньки, тёплым светом ласкающие чаново лицо, Луна, внимательно наблюдающая и дающая одобрение. Прикосновения Бана ощущаются заземляющими, когда он обнимает за талию — крепко, уверенно, надёжно — и тянет к себе ближе. Осознание приходит внезапно, будто лавиной обрушивается, заставляя сердце забиться бешенно, а пальцы судорожно сжаться на чужих плечах, когда губы Чана накрывают собственные. Они мужья. Официально. Чан его муж. Этот поцелуй не похож ни на один другой. В нем что-то невидимое, но такое значимое ощущается по-другому, как-то иначе — более интимно, тепло, важно. Минхо обнимает Чана за плечи так крепко, как, кажется, не обнимал никогда, и позволяет его языку пробраться в рот, едва сдерживая тихий стон. Бан так близко, так по-родному, но этого всё равно кажется слишком мало, даже когда он прижимает к себе крепко-крепко, не оставляя ни миллиметра, разделяющего их тела. Все звуки, крики, шум уходят куда-то на фон, совершенно неважные в этот момент — это только для них, слишком личное, глубокое, чтобы можно было отвлекаться на что-то другое. В какой-то момент Минхо чувствует теплое, почти обжигающее чувство в районе сердца. Оно будто шевелится, клубится внутри, не давая дышать пару секунд, и судя по тому, как отстраняется и морщиться Чан — он тоже чувствует это. Ощущение пропадает так же быстро, как появилось, оставляя после себя что-то незнакомое, будто чужое, но при этом очень значимое. — Вы теперь связаны — шепчет Чанбин, настойчиво пытаясь прогнать с глаз слёзы — друг друга ощущаете лучше и всё такое. На расстоянии даже. Такую связь только смерть разорвать может. Луна, как я за вас счастлив… И тянет обоих старших на себя, крепко обнимая. А следом и щенки присоединяются: облепляют со всех сторон, словно репейник, кричат что-то, плачут, поздравляют бесконечно, целуют куда попадётся. Это похоже на маленькое безумие, на хаотичный клубок из тел, всхлипов и чмоков, но Минхо правда нравится. Чану, кажется, тоже, потому что он пытается обнять каждого в ответ, на поцелуи ответить, даже, если от этого макияж сотрётся. Он выглядит таким счастливым, таким расслабленным, светится почти, и Ли не сразу осознаёт, что действительно чувствует его счастье — такое распирающее, огромное, тёплое. Вокруг вообще концентрация радости зашкаливает, смешиваясь с визгами, чувством общего покоя и оседая в лёгких приятной сладостью. Минхо думает, что они действительно заслужили это. Еда в эту ночь как никогда потрясающая. Феликс и Хан постарались на славу: утку запекли с ягодным соусом, куропатку с овощами обжарили, сварили глинтвейн на вине и вишнёвом соке, а на десерт любимый Чаном шоколадный пирог. Всё было так вкусно, просто во рту таяло, и хотелось запихнуть в себя как можно больше, потому что, зная щенков, на утро уже ничего не останется. Минхо чувствовал, как постепенно наполняется живот, но не мог остановиться: казалось, вот этот кусочек точно будет последним, но тут Хёнджин ещё в тарелку накладывает, а отказаться просто воли не хватает. Они много говорили. Смеялись, шутили, снова поздравляли. Казалось, что всё вокруг наконец стало так, как должно быть: без волнений, боли, страха чего-то неизвестного. Чан смотрел на кольцо, что поблескивало в тёплом свете ламп, и не мог поверить, что это наконец произошло. Минхо сидел рядом, слушая очередную тираду от Джисона, который, уже немного опьянев, говорил как сильно любит всех вокруг, и Бан правда даже не попытался сдержать порыв взять чужую ладонь в свою, крепко переплетая пальцы. Ли только взглянул на него коротко и улыбнулся, виском прижимаясь к плечу в чёрном костюме. — Хочешь позже пробежаться по лесу? — тихо спрашивает Чан, поглаживая чужую ладонь. — Конечно. С тобой — куда угодно. Они выходят из дома, когда шум стихает, а щенки разбредаются по постелям. Хёнджин почти тащит на себе Джисона, который что-то бормочет сонно и целоваться лезет без конца, Феликс уходит с Сынмином и Чонином в обнимку, а Чанбин остаётся, чтобы убрать со стола. Чан говорит ему долго не засиживаться и не ждать их, а потом целует мягко в лоб и щёки, уверяя, что они будут в порядке. Со только бурчит что-то невнятное — о том, как сильно рад и как любит кажется — и выталкивает старшего за дверь, где его уже ждёт Минхо. Ли уже полуобнажён: рубашка и пиджак аккуратной стопкой лежат на крыльце дома, и его кожа так красиво блестит в лунном свете, что Чан не может сдержать порыв прикоснуться. Кончики пальцев скользят меж лопаток осторожно, будто боясь разбить или навредить, но Минхо сам прижимается ближе — спиной прямо к чужой груди — и чуть наклоняет голову вбок, позволяя пухлым губам прижаться к шее. Бан обнимает его: ладонями скользит по груди и животу медленно, гоняя мелкие мурашки, и целует мягко, с нежностью, ведя губами от линии челюсти до плеча. — Чанни, ты же хотел прогуляться… — дразнит шёпотом Ли, прикрывая глаза — если продолжишь, мы далеко не уйдём. — Не могу оторваться… ты такой прекрасный — отзывается Чан немного хрипло, носом зарываясь в светлые волосы на затылке — такой потрясающий, Хо… Не верю, что наконец могу назвать тебя мужем. Минхо только смеётся тихо, мягко, но настойчиво вырываясь из чужих рук. Бан выглядит немного расстроенным от потери родного тепла, но Ли только улыбается ему как-то игриво, после раздеваясь до конца. Чан делает действительно большие усилия, чтобы не наброситься на него прямо сейчас: чужое тело такое красивое, будто фарфоровое в блеклом свете Луны, и хочется исследовать его руками и губами, хочется зацеловать, пометить, вылизать. Но Бан даже шаг сделать не успевает, как перед ним уже стоит не человек, а белый волк, чья мягкая шерсть красиво блестит, привлекая внимание. Обращения Минхо с каждым разом проходят все легче, и это действительно радует, потому что слышать его болезненные стоны и хруст костей было немного слишком. — Хочешь поиграть, да? — усмехается Чан, когда волк ведёт мордой и тихо рычит на него, будто говоря тоже перекинуться — ладно, давай поиграем. Бан не заботится о своей одежде так, как Минхо: он просто скидывает её на землю, даже не удосужившись аккуратно сложить, хотя она правда очень понравилась ему, и перекидывается за секунду, довольно встряхиваясь. Он не был волком достаточно долго, чтобы успеть соскучиться по четырём лапам, поэтому тянется лениво с тихим ворчанием, пока Ли не подходит ближе, чтобы ткнуть его носом между глаз. Чану так хочется цапнуть его, из вредности просто, чтобы не нарывался, вот только Минхо быстрее оказывается — лижет широким языком в нос, задираясь, и срывается на бег, уносясь куда-то в сторону леса, словно падающая звезда в тьме ночного неба. Чану нужна всего пара секунд, чтобы сорваться следом. Они пробегают мимо шкур и цветочной арки, скрываясь в чаще леса. Вокруг темно и тихо, даже совы звуков не издают, будто замерли, полностью отдавая им эту ночь, и только Луна бледным светом прорывается сквозь кроны деревьев, хоть немного освещая путь. Минхо знает этот лес как свои пять пальцев, поэтому бежит точно по направлению к реке, не боясь случайно потеряться. Он не знает где Чан, как далеко тот отстал от него, но всё равно отчётливо слышит его шаги и быстрое от бега сердцебиение. Это вроде как игра просто, словно волчата резвятся, но Ли проиграть не намерен точно. Чан оказывается у реки первым. Это странно, потому что он уверен, что Минхо тоже следовал сюда, судя по его запаху, что ощутимо вбивался в нос на всём пути. Шагов не слышно, дыхания, почему-то, тоже, и становится даже немного тревожно. Вокруг всё так же тихо, только быстрое течение реки слышно успокаивающе, и Бан крутит мохнатой головой, лапами мягко ступая по сырой от росы траве. Стоит зажечь глаза красными рубинами, как лес сразу приобретает новый вид: заметна тонкая паутина между цветами, маленькая птичка, что сидит на ветке ели, ночная бабочка, размеренно пархающая крыльями. Чан видит так много, но не находит самого главного, и это вызывает какое-то волнующее чувство глубоко внутри. Он уже собирается пробежаться по краю обрыва, потому что запах Минхо здесь буквально повсюду, но не успевает сделать и пары шагов, как белый волк выпрыгивает будто из неоткуда, придавливая тушей к холодной земле. Чан рычит тихо — не угрожающе, а будто с предупреждением — а Минхо только лапами давит на грудь ощутимо, немного затрудняя дыхание, и лижет, лижет морду горячим языком, иногда тихо взрыкивая, стоит старшему лишь попытаться сопротивляться. В конце концов, Бан просто сдаётся: обмякает, прекращая всякие попытки вырваться или поменять их положение, чтобы придавить младшего собой, и просто позволяет Ли делать всё, что тот захочет. Минхо будто свободу чувствует — начинает кусаться. Не больно, просто для вида словно, прикусывая то за нос, то за лапу или, совсем осторожно, за ухо. Он урчит тихо, утробно так, выражая довольство, а потом вдруг смыкает клыки на шее, как в тот день их поединка. Чан замирает на мгновение, не двигаясь совсем, а Ли только глазами сверкает как-то хитро и отпускает сразу же, утыкаясь мокрым носом куда-то под челюсть. Бан не пытается его скинуть, не пытается бороться — он просто языком коротко вылизывает местечко возле белоснежного уха и урчит в ответ тихонько, лапой шлёпая по чужой спине. Минхо только тихо фыркает и перекидывается. Чан обращается следом. — Ты даже не пытался… — дуется по-детски Ли, находя в чужих блестящих глазах своё отражение. — Какой смысл? — чуть выгибает бровь Бан, улыбаясь уголком губ — я уже давно проиграл. — Ты скучный. Но я всё равно победил. — Тогда забери свой приз. Минхо целует его через секунду, языком сразу пробираясь в рот. Этой ночью, под мягким светом полной Луны, они любят друг друга так, как не любили никогда. Тихие стоны срываются бесконтрольно, эхом разносясь в тишине леса между деревьями и пугая ночных животных. Ладони изучают изгибы, гладят мягкую кожу с нежностью сначала, а после оставляют следы алеющих царапин от когтей. Губы ласкают, ведя след из меток собственничества в самых разных местах — от чувствительной шеи до дрожащих бёдер — что на коже почти горят, отзываясь теплом в сердце. Минхо будто звереет: отбрасывает всё смущение, разрушает все границы и принципы, заласкивая тело старшего до мелкой дрожи и нетерпеливых всхлипов. Он целует каждую частичку кожи, каждый уголок губами достаёт, не оставляя без внимания ни единой родинки. Чан под ним мечется, плавится, умоляет хриплым шёпотом, пальцами красные следы на спине оставляя, всхлипывает тихо, когда совсем невыносимы чужие муки становятся, а Ли всё двигает пальцами внутри слишком медленно, будто издевается намеренно, зная, что в силах разрушить, и с соском чувствительным играется языком, доводя до безумия. — Хо… Пожалуйста, милый… — выдыхает Чан полушёпотом, закатив глаза — прошу… Минхо только улыбается мягко, сверкая превосходством в глазах, и наконец заменяет пальцы на член. На секунду это кажется слишком много, слишком хорошо. Бан задыхается коротко, тут же ловя чужие губы своими, и прижимается ближе, сильнее, лишь бы не растерять тепло. Трава под спиной мокрая и холодная, земля неприятно липнет к коже, но это не имеет сейчас никакого значения, отходя куда-то на десятый план. Минхо тихо взрыкивает в поцелуй, кусаясь почти до крови, и первым толчком выбивает из головы все мысли вместе с коротким вскриком. Бан его торс ногами опоясывает, притягивая ближе, и снова целует, заглушая громкий стон. Движения Минхо выбивают звёзды перед глазами. Его так много, просто везде: обнимает, целует, шепчет что-то на ухо, в перерывах между стонами и рыками, отчего мурашки по коже бегают. Чан его шею целует, языком слизывая маленькие капельки пота и горечь духов, кусает до лёгкой боли, собой помечая: запахом, следами зубов и губ. Это ощущается сумасшедше, невообразимо и настолько прекрасно, что невозможно описать. Минхо между размеренными толчками ловит чужую руку, к земле прижимая, и пальцы сплетает крепко, отчего кольца стукаются друг о друга, издавая тихий звон. — Люблю тебя… — шепчет сбивчиво, входя как-то особо глубоко, до несдержанного вскрика — люблю, люблю, люблю… Чанни, мой Чанни… Бан только всхлипывает в ответ тихо, снова скрепляя их губы. Движения становятся быстрее, глубже, оставляя судороги на кончиках пальцев. Они оба так близко, что сбиваются с ритма, мокрыми поцелуями ловя звонкие стоны. Минхо ведёт бёдрами резко, немного грубо даже, вжимая в землю тело старшего с очередным коротким рыком, пока тот до синяков сжимает его плечи, отпуская себя окончательно. Стоны переходят в крики, после — в хрипы, тишину леса буквально оглушая, и Бан всего на секунду встречается влажным взглядом с чужим — таким же горящим, алым, безумным — чтобы увидеть в нём бесконечность любви и чувств. — Хо, милый… Я скоро, скоро… — шепчет Чан сбивчиво, беспорядочно целуя чужую шею. — Я тоже, Чанни, давай… Давай, малыш, мой волчонок… Они заканчивают вместе, глуша вскрики в мокром поцелуе. Чан чувствует себя грязным, уставшим и безумно счастливым. Минхо давит на него всем весом, бездвижно развалившись на груди своим телом, и хотя Бан не может нормально дышать, он всё равно не пытается спихнуть его. Ли что-то мурлычет себе под нос, маленькими поцелуйчиками исследуя шею старшего, жмётся ближе, размазывая по коже пот, сперму, смазку, капельки росы, и слушает чужое быстрое сердце, что стучит в унисон с собственным, пытаясь восстановить дыхание. Им правда плевать на то, что их кто-то может увидеть — это их территория, а значит, они могут делать здесь всё, что захотят. Они даже не чувствуют стыд за то, что поддались чувствам прямо под пристальным взором Луны. Чан перебирает чужие влажные волосы, гладит спину младшего медленно, с нежностью выводя на коже какие-то узоры, и просто смотрит на диск Луны, что в глазах отражается бликом, и который медленно начинает исчезать с неба, гонимый рассветным солнцем. На горизонте потихоньку начинает светлеть, и звёзды становятся всё тусклее и тусклее, будто прощаясь до следующей безоблачной ночи. Где-то в глуши вдруг чирикает птица, и Минхо от неожиданности мелко вздрагивает, прижимаясь ещё сильнее, лишь бы согнать с остывающей кожи неприятные мурашки. — Скоро рассвет… — шепчет Чан мягко, поглаживая чужие лопатки. Он не говорит этого напрямую, но Минхо понимает: надо вернуться, иначе щенки начнут беспокоиться. — Ещё минутку, ладно? — просит едва слышно, зарывшись носом в шею — хочу побыть с тобой. — Ты теперь всегда со мной будешь — усмехается Бан, лёгкой щекоткой проходясь по чужим рёбрам — сам подписался. — Какая жалость… — стонет тихо Ли, лениво потягиваясь, и скатывается на траву рядом, тут же прижимаясь к тёплому боку — придётся тебе меня терпеть. — Как же я справлюсь с этим, о Луна… — Так сложно? А не надо было предложение делать, сам виноват. — Виноват — кивает Чан коротко, поворачиваясь на бок и младшего крепко к груди прижимая — что влюбился до беспамятства виноват, что жизнь с тобой разделить захотел. Что потерял тебя однажды, виноват — спасти не смог, хотя обещал оберегать. Всё я, всё я. Теперь до конца жизни расплачиваться буду. — Ты ведь знал, что непросто будет — шепчет Минхо, носом утыкаясь между ключиц, пока чужие губы зарываются в волосы, мягко целуя. — Я знал, что ты того стоишь. Всегда знал, Минхо. С самого первого взгляда. Ли только кивает, вдруг чувствуя жгучие слёзы в уголках глаз. Такие простые слова почему-то вызывают такую бурную реакцию. Парень сам пугается, но позволяет влаге сорваться с глаз, слишком уставший, чтобы тратить силы на её контроль. Маленький тихий всхлип вырывается с губ как-то неожиданно совсем, заглушённый в шее Чана, и Минхо чувствует, как его прижимают ближе, будто отгораживая от всего и всех. Сейчас есть только Чан: только его тепло, его любовь, его объятия, и сердце, что бьётся под ухом, тихим стуком давая утешение. Осознание того, что он действительно важен, действительно любим настолько, что кто-то ставит его выше всех трудностей, всех преград — буквально ошарашивает. Минхо раньше не задумывался об этом всерьёз, или слишком долго просто не думал, а сейчас действительно понимает, как много сложностей пришлось преодолеть Чану, чтобы Ли сказал «Да». И как много проблем, как много стен Бан на самом деле решил и разрушил, чтобы сейчас оказаться здесь. Как долго он ждал, как много делал для него, и дело не только в словах или поступках — дело в самом присутствии рядом, в постоянной поддержке, в протянутой руке каждый раз, когда Минхо снова хотел отступить. Чан день за днём пробирался сквозь страхи, сквозь возведённые младшим стены, сквозь отрицание и непринятие, сквозь боль, что когда-то причинили плохие люди. Он делал всё это медленно, чтобы не спугнуть, не надавить лишний раз, чтобы не сломать окончательно. Он исцелял постепенно — день за днём, тратя на это время, силы, эмоции, потому что Минхо для него действительно важен. Он действительно значит так много, что Бан справился с его агрессией, с его травмами, собирая искалеченную душу по кусочкам, чтобы в конце концов оказаться прямо здесь, на этой поляне, что освещена мягкой смесью света уходящей Луны и восходящего Солнца. Минхо плачет тихо-тихо: всхлипы в себе давит, только короткими ногтями в кожу старшего впивается от боли, что внутри раздирает. Это приносит хоть немного облегчения, как и мягкие поглаживания по дрожащей спине, как тихий шепот куда-то в волосы, что с мягкими поцелуями чередуется, принося покой. Чан не спрашивает, потому что и так всё понимает — всё чувствует. Он просто переплетает их ноги, будто чтобы ещё ближе быть — показать, что он здесь, рядом, что защитит, не отпустит никогда — и сжимает дрожащее тело сильнее. — Я здесь, Минхо, я держу тебя… — шепчет тихо, не уверенный, что Ли его вообще слышит — я люблю тебя, маленький, так сильно люблю. Всё хорошо, волчонок, ты в безопасности, обещаю… Ли только скулит в ответ, не в силах выдавить и слова. Слёзы стихают на рассвете, когда солнце показывается из-за горизонта почти наполовину, окрашивая небо в нежные цвета нового дня. Луна становится блеклой, но не исчезает совсем — её лик всё ещё наблюдает внимательно, будто желая убедиться, что её дети будут в порядке. Лес оживает: пение птиц становится звонче, слышно жужжание насекомых и порхание крыльев бабочек и жучков. Лёгкий ветерок играет с листвой деревьев, тихим шуршание нарушая тишину, а где-то у реки вдруг квакают лягушки, сливаясь этим звуком с её движением по камням. Минхо чувствует себя настолько выжатым, что не может даже заставить пошевелиться. Тело кажется тяжёлым, голова будто свинцом налита. За последние сутки произошло слишком много всего, что пошатнуло покой: свадьба, умопомрачительная близость, внезапные слёзы. Очень хочется спать, и в объятиях Чана так тепло и комфортно, так безопасно, что парень позволяет себе прикрыть глаза всего на секунду, вслушиваясь в тихое сердцебиение своего мужа. Бан только усмехается тихонько, с нежностью и искренней любовью, и целует мягко в макушку, несильно щипая за плечо. — Не засыпай, любимый — журит тихо, щипая ещё раз, только чуть ниже — давай хотя бы доберёмся до дома. Щенки наверняка уже ждут нас. — Как доминант в нашем браке желаю, чтобы ты донёс меня на себе — бурчит Ли, ощущая, как трясётся чужое тело, когда Чан смеётся. — Не переживаешь, что весь лес увидит твой голый зад? — А что, ревнуешь? — фыркает Минхо, едва разлепляя глаза — у меня зад что надо, так что позавидуют ещё. Я слишком устал, чтобы думать об этом. — Какой наглый у меня муж — отзывается Бан, но ничего против не говорит. — Какой есть. Тебе только терпеть и любить остаётся. — Я буду, Минхо. До скончания Лун.