2

***

                     Хрустальная пепельница была переполнена. Город внизу, за панорамным стеклом, пылал миллионами огней, холодных и безразличных. Здесь, на сорок восьмом этаже, царила мертвая тишина, нарушаемая лишь редким шелестом одежды да прерывистым дыханием Джихуна. Шин Чонхван наблюдал за ним. Джихун стоял спиной, его худощавые плечи были напряжены под тонкой тканью свитера. Он смотрел на огни, но видел, вероятно, нечто иное. Что-то, что заставляло его пальцы судорожно сжимать собственные локти. — Они нашли те записи, — произнес Чонхван. Его голос, низкий и густой, разрезал тишину, как нож. Джихун вздрогнул, но не обернулся. — Какие записи? — его голос прозвучал слабо, почти шепотом. — Не притворяйся. Дневник. Тот самый. Где ты так поэтично описываешь нашу связь. Это слово — «связь» — он выдохнул с легкой насмешкой, но Джихун уловил в нем спрятанную сталь. Он, наконец, повернулся. Его лицо, обычно такое нежное, с большими, печальными глазами, было искажено гримасой страха и стыда. — Это не дневник. Это мысли. Мои личные мысли. — В нашем мире ничего личного не остается, Джихун. Ты это знаешь лучше всех. Ты — лицо кампании. Чистота. Семейные ценности, — Чонхван медленно поднялся с кресла и сделал несколько шагов к нему. — А я... Я твой босс. Человек, который сделал тебя звездой. И твой дневник теперь — бомба замедленного действия в руках совета директоров. — Что они хотят? — голос Джихуна дрогнул. — Они хотят, чтобы это исчезло. Чтобы ты публично осудил эти «гнусные домыслы». Чтобы ты назвал их клеветой. А меня… Чтобы я уволил тебя за неподобающее поведение. Джихун задохнулся. — Уволить? Но наши контракты… проект… — Проект умрет вместе с твоей репутацией. А я… — Чонхван усмехнулся, — я останусь чистым. Жертвой твоего развращенного воображения. Боль, острая и живая, пронзила Джихуна. Он видел перед собой не того Чонхвана, который ночами шептал ему на ухо слова, от которых таял разум, а другого — расчетливого, холодного манипулятора. — Ты… ты согласился? — выдохнул он. Чонхван подошел вплотную. Он был выше, шире в плечах. Его тень накрыла Джихуна с головой. — У меня есть выход. Один. Но тебе он не понравится. — Какой? — Мы исчезаем. Оба. Прямо сейчас. Пока они не запустили процедуру увольнения и не выставили тебя на всеобщее посмешище. Джихун отшатнулся, наткнувшись на стекло. — С ума сошел? Куда? — У меня есть место. Дальний остров. Старый бункер, построенный еще моим отцом. Полная автономия. Никакой связи с внешним миром. Мы пересидим там, пока я не решу эту проблему извне. Это звучало как безумие. Побег. Отказ от всего: карьеры, жизни, статуса. — Я не могу… — прошептал Джихун. — Можешь, — голос Чонхван стал жестким. — Или ты предпочитаешь, чтобы завтра утром твои нежные стихи о моих руках на твоей коже читали за завтраком твои фанаты? Чтобы твои родители узнали, с кем их идеальный сын проводил ночи? Каждое слово било точно в цель. Джихун чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он ненавидел этого человека в тот момент. Ненавидел за его силу, за его власть, за ту боль, которую он причинял с таким спокойствием. Но больше всего он ненавидел себя за то, что даже сейчас, в вихре страха и унижения, его тело помнило прикосновения Шина. — Хорошо, — выдавил он, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я поеду.                     

***

                     Побег был похож на дурной сон. Глухая ночь, черный внедорожник с тонированными стеклами, частный самолет. Джихун молчал всю дорогу, глядя в окно на исчезающие огни цивилизации. Чонхван говорил по телефону, его голос был деловит и спокоен. Их новое убежище оказалось бетонным кубом, врезанным в скалу на заброшенном острове. Снаружи — лишь свист ветра и рев океана. Внутри — стерильный свет, запах пыли и металла. Две комнаты, кухня, запас консервов на год и генератор, чей ровный гул стал саундтреком их заточения. Первый день прошел в тягучем, враждебном молчании. Джихун сидел, прижавшись коленями к подбородку, на жестком диване. Чонхван изучал карты и схемы бункера, изображая полную занятость. К вечеру напряжение достигло пика. — Ты ненавидишь меня, да? — не выдержал Джихун. Его голос сорвался. Чонхван не поднял на него глаз. — Ненависть — роскошь. Сейчас у нас режим выживания. — Не отвечай как робот! Посмотри на меня! — Джихун вскочил. Слезы, наконец, потекли по его щекам. — Ты разрушил мою жизнь! Ты втянул меня в это! И теперь мы здесь, в этой тюрьме, и ты ведешь себя так, будто я просто неудачная инвестиция! Чонхван медленно отложил карту. Его глаза, наконец, встретились с взглядом Джихуна. В них не было ни злобы, ни сожаления. Была усталость. Бесконечная, пропахшая дымом и властью усталость. — Ты думаешь, я не знал о твоем дневнике? — тихо спросил он. Джихун замер. — Что? — Я знал. С самого начала. Я читал каждое слово. Каждую строчку, где ты называл мои поцелуи «ожогами на душе». Очень поэтично. Удар был настолько точен, что у Джихуна перехватило дыхание. Он чувствовал себя абсолютно голым, преданным, оскверненным. — Зачем?.. — это был уже не крик, а стон. — Потому что это была единственная правда, — Чонхван поднялся и пошел к нему. — В том аду, в котором мы жили, в этой игре под названием «успех», твои наивные, пахнущие болью слова были единственной правдой. И я был готов на все, чтобы сохранить их. Даже на это. Даже если это значит, что ты будешь ненавидеть меня. Он стоял теперь прямо перед ним. Чонхван протянул руку, чтобы коснуться его щеки, но Джихун отшатнулся. — Не трогай меня. В его глазах плескалась такая буря из боли, гнева и непрошенного влечения, что Чонхван опустил руку. — Хорошо, — просто сказал он. — Как скажешь.                     

***

                     Ночь опустилась на бункер, густая и непроглядная. Джихун ворочался на узкой койке в своей камере-комнате. Гул генератора превращался в навязчивый белый шум, который заполнял собой все. Он вспоминал их первую встречу: робкий стажер и всемогущий продюсер. Первый поцелуй в лифте — стремительный, воровской, пахнущий дорогим виски и грехом. Тайные ночи в пентхаусе, где они притворялись, что мир за окном не существует. Он ненавидел Чонхвана. Но эта ненависть была странной, живой тканью, в которую были вплетены нити тоски, привычки и животного влечения. Его тело скучало по его весу, по его грубым ладоням, по тому чувству полного растворения, которое он ему дарил. Не выдержав, он вышел в общую зону. Чонхван не спал. Он сидел за столом, без стакана, без сигареты, просто глядя в стену. В тусклом свете аварийной лампы он выглядел старым и по-настоящему уставшим. Джихун остановился в нескольких шагах. — Я не могу дышать в этой тишине, — прошептал он. Чонхван повернул голову. — Это не тишина. Это белый шум. Звук пустоты. — Это звук конца. Чонхван медленно встал. Он подошел к Джихуну, но не прикасаясь. Просто стоял близко, дыша одним воздухом с ним. — Это не конец, — тихо сказал Чонхван. — Это пауза. Самая долгая пауза в нашей жизни. Джихун поднял на него глаза. Гнев ушел, осталась лишь изнуряющая усталость и та самая, знакомая до боли, тяга. Он видел в его глазах то же самое. Ту же борьбу, ту же боль, то же желание забыться. — Ненавижу тебя, — прошептал Джихун, но это уже звучало как мольба. — Я знаю, — Чонхван наклонился, и его лоб коснулся лба Джихуна. — Ненавидь. Это лучше, чем равнодушие. Их дыхание смешалось. Это был мост, перекинутый через пропасть обиды и страха. Джихун закрыл глаза. Он чувствовал тепло его тела, слышал ровный стук его сердца. Это был единственный якорь в этом море белого шума. Первым поцелуй начал Джихун. Стремительно, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку. Это был не поцелуй примирения, а поцелуй капитуляции. Капитуляции перед тем, что сильнее их обоих. Его губы были солеными от слез, дрожали. Чонхван ответил не сразу, давая ему возможность отступить. Но когда таковой не последовало, его руки обвили чужую талию, прижали к себе с такой силой, будто хотели сломать. Это был поцелуй-битва. Поцелуй-наказание и поцелуй-прощение. В нем было все: и горечь предательства, и ярость от беспомощности, и щемящая нежность, которую они так тщательно скрывали даже от самих себя. Чонхван впивался в его губы, заставляя того открыться, а потом вдруг смягчался, лаская языком, словно прося прощения. Джихун цеплялся за его плечи, его пальцы впивались в ткань рубашки, он отвечал с той же яростной отдачей, кусая его губу до крови, ощущая металлический привкус и понимая, что это — единственная реальность в этом сошедшем с ума мире. Они не пошли в спальню. Они рухнули на холодный пол, на грубый ковер, под безжалостным светом лампы. Здесь не было места иллюзиям или нежностям. Это был акт утверждения жизни перед лицом забвения. Чонхван срывал с него одежду, его движения были резкими, лихорадочными. Джихун помогал ему, его собственные пальцы плохо слушались. Когда они остались обнаженными, наступила мгновенная пауза. Они смотрели друг на друга — два измученных, прекрасных тела, на которых жизнь оставила свои шрамы. Чонхван провел пальцем по старому рубцу на ребре Джихуна — напоминание о давней аварии. — Я помню, — хрипло прошептал он. — Я тоже, — ответил Джихун, касаясь тонкого шрама над бровью Чонхвана. И в этом воспоминании, в этой общей боли, нашлось место для чего-то, что было больше, чем просто животная страсть. Но нежность была мимолетной. Голод и отчаяние взяли верх. Чонхван перевернул его, уложив на живот. Его руки скользнули по его бокам, к бедрам, грубо раздвигая их. Джихун зарылся лицом в жёсткую ткань ковра, его спина выгнулась в немом приглашении. Он чувствовал, как Чонхван готовит его, пальцы скользят внутри, это было больно, резко, но именно этой боли он и жаждал — боли, которая заглушала внутренний вой. — Чонхван… — его имя сорвалось с губ Джихуна как стон, как молитва, как проклятие. Чонхван входил в него медленно, но неумолимо, заполняя его, разрывая изнутри. Джихун вскрикнул, его ногти впились в пол. Это было вторжение, завоевание, возвращение территории. Но по мере того как боль уступала место привычному, глубокому чувству наполненности, крик сменился прерывистыми, хриплыми вздохами. Чонхван двигался с мощным, неспешным ритмом. Это не было любовью в романтическом смысле. Это было что-то более примитивное, более истинное. Слияние двух одиноких душ, пытающихся согреться друг о друга в ледяном вакууме мира. Он наклонялся, его губы касались затылка Джихуна, его шеи, плеч. Он не говорил слов. Он дышал. И в его дыхании Джихун слышал все: и «прости», и «боюсь», и «останься». Они нашли свой ритм — яростный, почти отчаянный. Джихун откликался на каждый толчок, отдаваясь ощущениям, позволяя им смыть все мысли, весь страх, всю боль. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до гула генератора, до хриплого дыхания Чонхвана у его уха. Чонхван изменил позу. Он не выходя, перевернул Джихуна на спину и приподнял его бедра, подложив под них скомканную одежду. Теперь он мог видеть его лицо — заплаканное, покрасневшее, с сияющими глазами. И это зрелище заставило его движение стать еще глубже, еще интенсивнее. Он вошел в него снова, под другим углом, заставляя Джихуна выть от нового, более острого ощущения. — Смотри на меня, — хрипло приказал Чонхван. — Я хочу видеть твои глаза. Джихун открыл глаза, затуманенные наслаждением и слезами. Он видел над собой его лицо — прекрасное и страшное в своем напряжении. Видел капли пота на его лбу, сжатые губы, горящий взгляд. И в этом взгляде он, наконец, увидел не босса и не манипулятора. Он увидел человека. Такого же испуганного и одинокого, как он сам. — Я здесь, — прошептал Джихун, его рука потянулась к его щеке. — Я здесь. Это стало переломным моментом. Жесткость Чонхвана растаяла. Он наклонился, прижавшись лбом к его плечу, и его движения стали глубже, но медленнее, почти любовными. Это было уже не бегство, а поиск. Поиск друг в друге спасения. Оргазм накатил на них волной, мучительной и освобождающей. Чонхван издал сдавленный стон, глубоко входя в него в последний раз, его тело затряслось в судорогах. Джихун кончил почти одновременно, с тихим плачем, его семя горячими полосами пролилось на его собственный живот. Они замерли. Дыхание выравнивалось. Гул генератора снова заполнил пространство. Чонхван, не выходя, рухнул на него, успев принять свой вес на руки, чтобы не раздавить. Его лицо было спрятано в изгибе шеи Джихуна. Джихун обнял его за спину, чувствуя, как бьется его сердце — бешено, по-живому. Они лежали так долго. Два тела на холодном полу, под ярким светом, в кольце бетонных стен. Мир снаружи, возможно, катился к черту. Но здесь, в этой точке всеобщего краха, они нашли друг друга. Не босса и подчиненного, не кукловода и марионетку, а двух людей. Чонхван медленно поднял голову. Его глаза были чисты от масок. В них была только усталость и какая-то новая, хрупкая ясность. — Я не позволю им уничтожить тебя, — тихо сказал он. И это было не обещание босса. Это была клятва человека, который только что заново открыл, что терять ему уже нечего, кроме этого хрупкого, изломанного, но живого существа в его объятиях. Джихун ничего не ответил. Он просто потянул его к себе и снова поцеловал. Мягко. Нежно. Как целуют в первый раз. Или в последний. А снаружи продолжал свой вечный монолог океан. Но белый шум внутри больше не был пустотой. Он был наполнен звуком их дыхания. И этого, возможно, было достаточно. Пока что достаточно.                     

***