Пристанище

      Локоны прекрасными волнами ниспадали с подушки и края кровати, резко резонируя с черной постелью. Всегда казалось это игрушкой — свет в самом настоящем аду. Он настолько сильно выбивался, будто стыдя меня за нахождение здесь. Простынь непривычно шуршала, кровать была окинута подобием балдахина. Илюзия красоты.       Боль.       Её совершенно преступное ощущение на крыле не добавляло с утра абсолютно никакой радости. Крылья в принципе не имели свойства болеть кусками. В детстве каждый бессмертный знает: рост и развитие это прежде всего боль. Духовная и физическая. Нам раз в пару лет учителя рвали крылья, потом профессора и родители. Мозг не был органом пластичным, от того боль духовная от осознания боли физической становилась более нетерпимой.       Когда нам с братом вырвали наши первые крылья — мы бились в агонии. Мне было пять. Такую боль запоминает каждый бессмертный. Она как первое и очень показательное заключение: бессмертие приравнивается к страданиям. Мысли ночью все больше возвращались к этому снова и снова, загоняя в ловушку. Трейтий день.       Они совершенно сумасшедше сбивали с трезвости мысли. Когда я в первый день это почувствовал, то решил над собой посмеяться и представить, будто я простыл как всякий смертный. Но стоило мне двинуть крылом в первый раз по пробуждении, я понял, что обречен. Привычка спать нагишом, привитая моей душой, сыграла злую шутку. Быть может я не убрал их, и ударился, в результате чего образовалась трещина у сгиба. Или быть может все просто затекло. Когда мы в детстве играли с братом, до начала школы, я впервые узнал, что такое отлежать крыло. Одно из них. Болело нещадно, но все же прошло.       Я встал с постели, попытался размяться. Легкое движение заставило глаза намокнуть, а меня самого почти заскулеть, когда я понял, что болит не сгиб. Болит всё крыло.       Помоги, Шепфа!       Я вывернул крыло, чтобы осмотреть его на наличие повреждений. Ничего, кроме воситину адских страданий. Оно было целым и исключительно белоснежным. Перья зашелестели по каменной клади сметая пыль и мусор. Я был не в состоянии удержать крыло, отчего цвет его впервые начал темнеть, сереть. Становился грязным. Хотя грязным и напрочь отвратительным тут было совершенно все, и я, будто наконец склоняясь перед Аваддоном, становился частью этого мира. Зловонного, отвратительноuj и мрачного.       В тот же день крылья я убрал, чтобы ими лишний раз ничего не задевать и не биться в конвульсиях от боли. Получилось еще более скверно. Черный плащ лежал в этот день будто странным одутловатым бугром, из-за чего комфорт или относительная уверенность пропала и вовсе. Хотелось на один день спрятаться, сбиться в угол с этой пылью. Боль же не ушла. Она весь первый день будто напоминала, что она есть, что ощущать ее необходимо, будто физически олицетворяя мой грех и предательство небес. Преведший сюда нас всех эгоизм, который я не сбил, не совладал, и совершенно неподъемный для сгнившей моей души ледяной гроб. Надо было оставить все там, в горах.       Второй день начался уже с крика. Нет, в этот раз не боли. Страха и ужаса.       Крылья не линяют, об этом знает каждый житель небес. А мои как архангела и вовсе не должны быть подвержены внешнему воздействию, но это случилось. Перо. До пошлого и извращенного, оно одиноко покоилось на простыни, будто олицетворяя мое грехопадение. Я уперся в матрас, пытаясь скрыть немощный вопль слабости. Крыло болело. Болело все сильнее, и я понимал, что такое меня совершенно скоро убьет. Причем, домысел этот был так до абсурда правдоподобен, будто это было единственное очевидное заключение. И смириться с ним захотелось.       Неожиданно и пугающе одновременно раздался стук в дверь. Накинув на себя стянутую с пером простынь, я попросил гостя войти.       — Рафаил…       — Слышу я гораздо лучше, чем вижу. Уж теперь точно.       Зря только опасался, что он увидит перо. Ровно в этот момент он присел на край кровати, совершенно аккуратно.              — Извини, наверное стресс сказывается. — Я убрал назад волосы, рассматривая лицо сына Шепфы. — Как глаза? Что сказал Аваддон?       — Что шанс есть, но его нужно заслужить. — Улыбнулся. — Не знал, что без возможности видеть я им полезнее, чем зрячий. Вот уж что люди называют божьим промыслом.       Но, кажется, Рафаил все чувствовал. Видел, но кожей, не смотря глазами. Больно ли ему сейчас так же, как мне? Или как Одри? Всякие мысли о боли вели меня к ней разными тропами. Моя прекрасная невинная душа. Я будто радовался, что страдаю теперь вместе с ней. Будто заслужил. И все мы, все астрейцы чем-то поплатились за ее жизнь.       Справившись о моем состоянии и уходя, ангел будто что-то на мгновение ощутил, и стоя ко мне полубоком начал было говорить. Рвение его испарилось так же быстро, но уже невидящим взглядом меня окинув, он о чем-то задумался. Задумчивость эта и вывела его из моей спальни. С ней испарилось и всякое терпение. Ком подкатывал к горлу, в глазах стояли её оборазы. Мягкие изгибы дорогих плеч, совершенно великолепные глаза. Одри будто смотрела на меня со всех сторон обвиняя, испепеляя, обвиняя, вместе с тем заставляя снова и снова сглатывать слова и движения. Главное выдержать. Ради неё.       В тот день мы снова занимались разведкой. Остров был скрыт, не появлялся просто так. Демоны занимались этим больше. Быть может, считавший их более близкой к себе силой, Шепфамалум, именно поэтому передавал им бразды битв. Так они и восстание вряд ли поднимут, и заниматься этим времени у них не будет.       В этот день, будто бельмо для разума, пришел с оторванным крылом Давид. С ног до головы в крови. В своей или нет демона кажется совершенно не заботило. Он жадно, даже несколько бешено на меня смотрел, явно прибывая у грани. Я уже вспомнил, как больно с крылом может быть. Подходя к нему и залечивая те немногие ссадины, которые могли оказать существенный вред, я продолжал его осматривать на наличие повреждений. Чтобы облегчить эти страдания хоть ему, хоть как.       — Микаэль, — он поднял глаза, смотря снизу вверх и продолжая шёпотом, — я ее видел. Малек, этот сукин сын, приказал вынести ее куда-то из зала Шепфамалума.       — Не видел, куда они направились? — где-то в душе заплясал огонек надежды.       Помотавший в разные стороны головой Давид улыбнулся. Мысли наши двигались в одном направлении. Каждая новость о ней, каждое слово или взгляд. Знание, что она, морозная моя душа, где-то дышит, давало надежду. Безупречную. неискоренимую. В тот же вечер почтивший нас своим присутствием Аваддон сообщил, что завтра нам будет позволено ее увидеть.       И вот он. Тот момент, когда что-то внутри щелкнуло, будто бы сломалось. Когда что-то настолько ожидаемое происходит, то кажется, что это не реально. Совсем. Осознание бы не пришло, и оно потом прошибло примерно на пол пути к комнате, выбивая из груди воздух. Опирась на стену я медленно сполз по ней вниз, больше не в силах стоять на ногах, да и ощущать их. Сотни, тысячи и миллионы воспоминаний промелькали в голове. Она была в каждом. Вина туманила мозг, будто какая-то совершенно вульгарная женщина прошлась пуховкой полной пудры. Что, если Одри ненавидит Астрейцев? А если меня?       Упустил я и момент, когда настолько возбудился от мыслей, что начал задыхаться. Больно.       Аккуратно обвившие меня вокруг талии руки были не знакомы, но крепки. Я видимо совсем выдохся, но помощь принял.              — Кассиэль, это ты? Давид? — в каком-то полупьяном бреду, уже с пеленой на глазах, я покрепче схватился за предплечья державшего меня мужчины. — Помоги дойти до кровати.       — Как скажешь, блондинчик.       Обращение сразу закрыло боль, заставив отшатнуться.       — Твоя помощь не нужна, спасибо, Малек. — Я снова оперся на стену, лишь бы не опираться на него.       — Поверь, я не стану болтать, мне незачем это. А сейчас не оправдывай цвет волос, обопрись, я помогу дойти. Вижу же, что сам ты не доползешь.       Гордость я проглотил скоро, когда почувствовал ломоту в крыле. Буквально рухнув в объятия демона, все-таки пытаясь удержаться на его плечах, мы медленно шли вперед по коридорам.       — Давно это у тебя?       — Что это?       Он посмеялся. Отвечать ему я не был намерен, его это никак не касалось.       — Ничего, я уже знаю, что астрейцев надо просто подождать. Потом сам избитой птицей прилетишь.       — Что, думаешь повторюсь? Насколько низкого ты обо мне мнения. Будь оригинальнее, и тогда максимум увидишь меня следующего в ледяном гробу.       Его это видимо забавляло. Но при этом, мужчина достаточно мягко вёл меня на верх по лестнице, ожидая, пока я перебираю ногами. Всё тело будто ватное зудело и хотело взорваться, видимо мысля, что физическая оболочка вдруг стала мала. Когда же последнюю ступеньку я преодолел, то с какой-то вымученной улыбкой потерял сознание, возвращаясь в забвение.       Моментально стало легче, будто с плеч сняли тяжелую гору. В небытие не мучила совесть, физически же прибывал в раю. Я и сам не понимал, что ощущаю: спокойствие, мягкость и радость отступивших тревог. Боль в крыле, столь резко появившаяся, не мучила, а в руках было неожиданно тепло. Я понимал Одри, когда она хотела понежиться в кровати подольше, а я считал это лишним.       Третий день начался уже с принятия. Ощущения по пробуждении не исчезли, но в руке я почувствовал что-то мягкое. Я поднес к глазам паралично сжатые пальцы, рассматривая в них перо и маленькую бумажку. «Не говори Одри, иначе он узнает. М.»       До бешенства очевидно и правильно. Если Шепфамалум мог залезть в ее голову и прошелестить всё, то либо ей крупно прилетит, либо меня сразу убьют. Эмоционально я был в яме, но сегодня она ощущалась совершенно по другому. Подумалось мне, что в архиве явно должны быть ответы. Если не такое же обстоятельство, то хотя бы что-то отдаленно напоминающее. И раз уж я уже был в некотором долгу перед Синнером, решение обратиться к нему сразу пришло в голову. Сейчас вряд ли кто-то из коллег смог бы помочь.       Искать дитя зверя долго не пришлось. Он вышел в синяках и ссадинах из дверей, ведущих к нему. Уже здраво взвешивая свои возможности, я подошел ближе и взял его за руку, стягивая увечья.       — Я должен тебе за Одри, Аваддон, не скалься, и мне нужна твоя помощь.       — Так и знал, что хваленая в завете ангельская доброта — бред. Ну, я слушаю тебя, блондинчик. — Он потер пальцами глаза явно догадываясь. — В архив можешь идти, но к восьми вернись.       Спиной я чувствовал провожающий меня взгляд. Крылья на весу я держать больше не мог, они плелись грузелами за спиной собирая пыль. Золото на кончиках перьев все же окрасилось. Под их шелест я услышал и его шаги, прежде чем упал, даже не сумев удержаться или схватиться за что-нибудь.       Это начинало откровенно надоедать, ведь нерешимых проблем нет, а эта же рушила все.       Снова тепло в ладонях и пробуждение. Кончиками пальцев я чувствовал еще жар чужой кожи, очень приятный и мягкий.       — Одри!..       Я был уверен, это была она. Нежные ее кисти рук в моих мыслях держали во сне не отпуская и оставаясь рядом. Когда уже бегло осматривая комнату я ее не увидел, но застал спящего на стуле Аваддона, то был неприятно удивлен. На столе лежали старые карманные часы, которые я пальцем подцепил к себе, не вставая. Время еще есть. Но я проспал почти жо самой ночи, упуская время на работу.       — Её сегодня приведет Давид. Я остался, сославшись на занятость и на пропись новых прововедей. У тебя есть час, чтобы привести себя в божеский вид и показаться перед ней во всей красе.       Казалось, в его голосе сквозило недовольство. И я мог его понять. Я свалился прямо себя компрометируя перед вратами Шепфамалума, за что Малеку, как отвечающему за нас, скорее всего, достанется. Заставляю второй день таскать себя на два этажа до спальни, теряя время. Поразительно, в какие долги невольно я был загнан. Расплата за них не заставит себя ждать.       Прежде чем снова оставить меня в одиночестве на кровати и выйти за дверь, Малек удостоверился, что я могу стоять на двоих и не падаю. Впервые стало спокойно от его присутсвия за стеной, поэтому я быстро сменил одежду на чистую и начал протирать крылья. Вид их мало походил на свежий, но за неимением большего и это казалось отличным. Они ей очень нравились, когда мягкий свет ее обволакивал и дарил спокойствие, осталось ли это? Та ли эта Одри, какую я знаю?       Я вышел и вместе с Аваддоном побрёл вперед, в залу совещаний. Мы шли в тишине, лишь иногда сквозняк разбивал ее, разбавляя дискомфорт. И тут, то ли смешалась реальность с галюцинацией, то ли от ожидания съехавшая крыша, но я услышал ее голос. Тихий, полушепотом, он лился звонкой речкой. Ноги понесли вперед сами, когда я прикусил язык, перебивая от крыльев боль. Я отчетливо почувствовал — посыпались перья, но остановиться не мог. Бросило в холодный пот, стекавшие в глаза капли мешали, но подтерев их перчаткой я побежал дальше.       Я сразу различил ее плечи, волосы. Она дальше продолжала говорить, а я не смел приблизиться.       Видимо услышав мои шаги, девушка повернулась, осматривая меня с ног до головы.       Ожидание. Настолько же хрупкое как стекло. Оно разбилось вдребезги, когда Одри меня поприветствовала. Я был уверен, что сейчас я успокоюсь, отдышусь, буду рад ее видеть. Но гнетущая, все разъедающая собой вина не дала покоя.       — Прости меня.       Это все, что я смог выдавить, склонившись перед ней на коленях. Ее кивок будто проводил между нами черту, обозначая, что как раньше уже не будет, и все это полностью моя вина. Моя. Моя и только. Больше ничья. Я был повинен в ее новой жизни, в ее муках, ведь зная, что она опасалась секты и культа, именно сейчас я обрек Одри на нескончаемый кошмар.       Второе осознание поднималось медленнее первого, оставляя самобичевание, от того и понимание его приходило с задержкой. Моя душа, мой самый большой луч света во тьме. Девушка им больше не являлась, лишь нанося на внутренней части тела рану, которая предательски будет жечь. Я ощущал к ней близость, но иную.       Переждать.       Это просто надо переждать. Как и боль, это пройдет.       — Одри, — Аваддон резко возник за моей спиной, — тебе пора. Микаэля я отведу сам, тебя так же ждет Давид.       Я видел, как ее уводили и ничего не хотел с этим сделать, ожидая, пока стук ее каблуков стихнет.       — Но она же держала меня за руку, Шепфа…       Мое зрение бы не увидело резко отдернутую ладонь Малека, ведь глаза на затылке у меня отсутствовали. Его жест поддержки так и не был осуществлен, после чего мужчина попросил идти за ним наверх. Он всё понял. Зародившаяся и сразу же пригретая мысль заняла прочное место в душе демона, совершенно неуместно даруя надежду. Ведь именно Синнер, мягко поглаживая мою руку не понимал, что это за чувство и почему оно начало одолевать его на днях совершенно отнимая сон. Что за мысли о светлых влосах занимали покой внутри, провоцируя Шепфамалума издеваться над его приспешником, избавляя от дум? Образ начал оседать внутри него, прочно пуская свои корни и напрочь лишая возможности лишиться этого чувства.       Видит Шепфа, дитя зверя не хотел испытывать ничего подобного, но когда я, соврешенно потерянно шел вперед, он спросил, когда я хочу увидеть Одри снова.       — Более не утруждай себя. Не хочу.