Там, где поет журавль

Stray Kids – Hollow

Сеул пах осенним дождем и сахарной пудрой. Чимин стоял у витрины маленького кафе-кондитерской в Самчхон-доне, вглядываясь в идеальные слои тирамису за стеклом. Теплый свет ламп отражался в его глазах, а тонкие пальцы сжимали бумажный стаканчик с капучино. Он не собирался покупать десерт. Просто… смотрел. Как всегда. — Минуточку… — пробормотал кто-то за спиной. — Что? Он не успел обернуться. Массивное тело буквально врезалось в него сбоку, разлив кофе на его пальто. — Черт, простите! — голос был глуховатый, низкий. — Я… я не заметил… Чимин отступил, моргнул, и перед ним вырос незнакомец: высокий, лоб широкий, плечи под серой кофтой словно вырезаны из гранита, а глаза… удивительно мягкие. Улыбка неловкая, но настоящая, расплылась по его лицу, обнажая очаровательные ямочки на щеках. Он пах мокрой тканью и ванилью. — Всё в порядке, — отозвался Чимин, смахивая капли кофе с рукава. — Пальто старое. — Я вас точно обжёг? Дайте посмотреть. — Нет. Я… всё хорошо. Мужчина выдохнул с облегчением и вдруг, чуть склонившись ближе, заметил: — Вы тоже на тирамису смотрели? Чимин моргнул: — «Тоже»? — Я каждый день сюда хожу. Думаю, не купить ли. Но в итоге просто смотрю. У меня даже прозвище от продавца есть — «мужчина с неуверенностью в десертах». Он рассмеялся сам над собой, и в груди Чимина что-то дрогнуло. Давно он не слышал такой голос, в котором не было ни страха, ни соблазнения — только открытость. Он стоял, не зная, что сказать, пока мужчина не протянул руку: — Намджун. — Чимин. — Чимин-ши, может быть… — Намджун посмотрел на витрину, потом снова на него. — Давайте оба купим по тирамису. За мой счёт — за причинённый кофеиновый вред. Чимин хотел сказать «нет». Так было бы правильно. Так он делал всегда — уходил, не позволяя себе остаться. Одна встреча, одна ночь — не больше. Он знал, к чему ведут слабости. Он видел, как умирали те, кого он любил. Он знал, как больно терять, когда ты живёшь вечность. А потом Намджун улыбнулся. Просто. По-человечески. Снова ямочки на щеках, подкупающие своей искренностью. И Чимин впервые за долгое время подумал: «А если… я позволю себе ещё несколько минут?» — Ладно, — сказал он. — Только если вы купите ещё и эклер. Мне нужен повод вернуться завтра. Намджун рассмеялся. — Договорились. Люди всегда пахли по-разному. Когда ты живёшь больше тысячи лет, запахи запоминаются сильнее, чем лица. Кровь эпохи Чосон пахла железом и ладаном. Викторианский Лондон — копотью и мокрым деревом. Париж — вином, чернилами и шёпотом в постели. А Намджун пах… Теплом. Домом. Теми вещами, о которых Чимин запретил себе даже думать. Они сидели у окна, пили кофе. Тирамису оказался слишком сладким, но Чимин не признался — Намджун ел его с таким удовольствием, что портить этот момент казалось преступлением. — Чем вы занимаетесь? — спросил Намджун. — Я… консультирую по старине. Архивы, антиквариат. — наполовину правда, наполовину защита. — А! Это объясняет, почему вы говорите, как будто не из этого века. Чимин улыбнулся. «Я не из этого века. И не из прошлого. Я вообще не из времени.»

- ∞ -

Когда он был молодым — не вечно молодым, как теперь, а по-настоящему — он видел всё. Над каждым человеком парил прозрачный силуэт: бледный, крылатый, похожий на отражение в воде. Форма крыльев, направление их движения, даже ритм — всё это говорило о судьбе. — Ты должен смотреть, — сказал ему когда-то старший цуру, Тамиока, которого он считал отцом. — Но не вмешивайся. Мы не боги. Мы только свидетели. И Чимин смотрел. Как дети болеют и умирают. Как влюблённые теряют друг друга. Как войны начинаются с одного шёпота. Он полюбил один раз. На закате династии Корё. Парень, писавший стихи и веривший в любовь больше, чем в богов. Чимин не смог смотреть, как его ведут на смерть. Он украл у Старейшего перо, разрезал судьбу и... изменил её. Парень выжил. Но потом погибло слишком много невинных душ. «Все судьбы связаны. Ты спасаешь одно сердце — и разбиваешь другие.» С тех пор он запретил себе любить.

- ∞ -

Намджун что-то рассказывал о своей первой работе, смеялся. А потом — на мгновение — мир вокруг изменился. Кофе в чашке будто потемнел. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. И там, над его плечом, едва заметно, но отчётливо — чёрное крыло журавля. Опущенное, растянутое, как в падении. Нереальное, как тень, но слишком отчётливое, чтобы быть выдумкой. Чёрное крыло. Знак беды. — Чимин-ши? — Намджун склонил голову, заметив, что тот вдруг застыл. — Вы… побледнели. Чимин моргнул. Видение исчезло. Мир снова стал обычным. — Всё в порядке, — ответил он. — Просто… кое-что вспомнил. «Зачем судьба показала мне крыло? Почему я вижу его судьбу...»

- ∞ -

Намджун смеялся открыто, с теплом, как сонце в марте: — Ну же. Это всего лишь велосипедная прогулка, а не предложение руки и сердца. Хотя… если захочешь, я подумаю и об этом. — Ты неисправим, — Чимин скривил губы, но в глазах промелькнула слабая тень улыбки. Он буквально видел, как от искренней улыбки глаза мужчины обрамляют милые мимические морщинки, а на щеках появляются ямочки. — Это да? Значит, договорились? Завтра. Парк вдоль реки, около полудня. Третий раз. Дважды Чимин отказал: один раз сказал, что занят, другой — что не любит спорт. Он лгал. И себе, и Намджуну. Но теперь — согласился. А вечером, когда солнце уже касалось горизонта, а воздух стал прохладнее, он сидел на полу в своей квартире, уставившись на старую рисованную открытку. На ней — Тэхён, юноша с глазами, как у тигра, и смехом, способным затмить песни птиц.

Корея. 1392 год. Конец династии Корё.

Он встретил Тэхёна в деревушке у подножия холма. Тот играл на хэгыме, сидя у пруда, и не замечал, как к нему тянутся птицы, как вода колышется в такт. — Ты знаешь, что играешь с судьбой? — тихо спросил Чимин, не желая его спугнуть. — А ты знаешь, что она всё равно не спрашивает разрешения? — ответил Тэхён, не оборачиваясь. Он был поэтом, музыкантом, мечтателем. Родился не в том времени, не в том клане. В нём горело что-то неуместно яркое для тех смутных лет. И именно это притянуло Чимина. «Он должен был умереть. В двадцать два. От рук палача. За песню, в которой прозвучала крамола.» Но Чимин влюбился. И нарушил всё, что когда-либо клялся не нарушать. Он вытянул перо — золотое, небесное, принадлежавшее самому старейшему журавлю, и вырезал новую нить судьбы, сшив её с Тэхёновой. Юноша выжил. Играл в придворных садах, потом в тавернах, потом — исчез. А в том же году пропали без вести три деревни на юге. Погибли люди, которых Чимин никогда не знал. Но чувствовал их тени за своей спиной. «Я уберёг его, чтобы он играл. Но музыка той земли замолчала навсегда.»

- ∞ -

Чимин прикрыл глаза. Сквозь тонкие стены доносились звуки Сеула: гудки машин, лай собаки, смех детей. И в этом звуке, как и сотни лет назад, что-то внутри просилось — назовись. Скажи. Будь. Но если он позволял себе быть — судьбы гнулись и трескались, как лёд весной. Он не должен был идти в парк. Не должен был соглашаться. Но над плечом Намджуна он всё ещё видел крыло. Не полупрозрачное, словно дымка. Не белое. Не серое. А чёрное. И оно приближалось. Парк вдоль реки был почти пуст. Ветер гнал по асфальтовой дорожке белые лепестки акации, и в этот странно тихий день Сеул выглядел не как город, а как старая открытка: выцветшая, мягкая, ностальгическая. Намджун приехал на старом чёрном велосипеде и тут же признался: — На нём я однажды чуть не свалился в реку. Так что, если не вернусь — знай, это судьба. — Очень вдохновляюще, — сухо отозвался Чимин, подбирая ремешок на шлеме. — Просто добавляю пикантности моменту. Они ехали молча. Ветер дул в спину, солнце пряталось за лёгкими облаками. Намджун ехал чуть впереди, изредка оглядываясь, будто проверяя не потерял ли спутника. А Чимин — смотрел. И не на дорогу. Он видел, как крутится педаль. Как напрягаются мышцы под лёгкой тканью. Как иногда — случайно — Намджун улыбается просто так, сам себе. И что-то внутри Чимина снова хотело назвать это домом. Но он знал цену домам, которые строишь в чужих сердцах. — Поверишь, я ни разу не катался с кем-то? — сказал Намджун, когда они остановились у воды. — Всегда один. С наушниками. Или с мыслями. — Думаешь, я каждый день гуляю с владельцами спортклубов? — Чимин сделал вид, что хмурится. — А может, сделаем это привычкой? Он замер. Эта фраза была сказана слишком легко, будто ничего не значит. Но Чимин слышал в ней запрос. Мягкий, несмелый — «останешься?». — Я подумаю, — только и сказал он. Они прощались у входа в метро. Намджун снял шлем, поправил волосы, посмотрел на него чуть дольше, чем нужно. И Чимин замер. Эти глаза. Глаза, в которых жили вопросы и поэзия. Такие же были у Тэхёна. В ту последнюю ночь.

Корея. Осень 1395 года

Они сидели у костра. Над ними плыли низкие звёзды, пахло дымом и сушёной сливой. Тэхён смотрел в небо и вдруг сказал: — Если бы ты был просто человеком… Я бы попросил тебя остаться. — А если бы ты был просто поэтом — я бы остался, — шепнул Чимин. — Тогда соврём друг другу. На одну ночь. — На одну? — В моих стихах — навсегда. А в жизни… как получится. Он ушёл утром. После ночи, о которой Чимин будет всегда жалеть, потому что тепло Техёна было слишком настоящим, его прикосновения, его поцелуи, его стоны... Он был. И ушёл. А через два месяца Чимин узнал, что Тэхён погиб — уже не от меча, а от болезни, которой не было в его предсказаниях. Судьба всё равно взяла своё. Позже. Но взяла. Возвращаясь к настоящему, Чимин чуть моргнул. Намджун всё ещё стоял напротив — живой, близкий, опасный в своей доброте. — До завтра? — спросил он. — Я… — Чимин сжал пальцы на ремне сумки. — Посмотрим. И ушёл первым. Не оглядываясь. Не потому что не хотел, а потому что слишком хотел. А крыло над Намджуном всё ещё было чёрным. Только теперь оно будто... дрогнуло. Будто судьба тоже не уверена.

- ∞ -

Чимин не должен был идти. Он точно знал это. Когда телефон загорелся сообщением: «Буду в том же кафе. Захочешь — зайдёшь», – он отключил звук и положил его экраном вниз. Он не планировал проходить мимо. Но оказался там — случайно. Совсем случайно. Просто вышел прогуляться. Просто оказался рядом. Просто… Он сидел у окна. С чашкой горячего шоколада и двумя миндальными эклерами. Один из них не тронут. Чимин вздохнул: — Ты бы мог хотя бы не выглядеть так, будто ждёшь меня. — А ты мог бы не приходить, — ответил Намджун и улыбнулся. Ямочками. — Но ты здесь. — Я… не надолго. Он сел. Только на минуту. Но остался до самого закрытия.

- ∞ -

— Ты всегда такой… отстранённый? — спросил Намджун, когда они вышли на улицу. — Только с людьми, с которыми опасно быть ближе. — И много таких было? Чимин молчал. Потому что не было. Никогда не было. Он касался тел — но не сердец. Он шептал обещания — но не называл это любовью. Он спасал людей. Сжигал годы, разрушал своё бессмертие, но никому не позволял стать важным. Потому что судьбу можно видеть. Но нельзя изменить. А если любишь — попытаешься. А если попытаешься — сломаешь всё. — Один, — сказал он наконец. — Был один. Очень давно... — И что с ним? — Он умер. «По моей вине»

- ∞ -

На следующей неделе он избегал Намджуна. Не отвечал. Не открывал дверь. И каждый раз, проходя мимо зеркала, видел в нём не себя, а человека, который боится, как в первый раз за сотни лет. Потому что крыло всё ещё там. Но взгляд Намджуна стал ближе. А сны Чимина — теплее. И на седьмой день он всё же пришёл. Просто постоял на пороге спортклуба, смотря, как Намджун учит мальчишку правильно держать удар. — Ты чего? — удивился тот, выходя к нему. — Я… — Чимин сглотнул. — Я не ожидал, что ты умеешь быть… таким заботливым. — Это так пугает? Чимин только кивнул. И позволил себе улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Пока ещё не поздно. Пока он ещё может остановиться. Но оба знали: он уже не остановится. — Ты вообще когда-нибудь дрался? — спросил Намджун, опуская бутылку с водой на скамью. — Если бы я каждый раз дрался, когда кто-то задаёт этот вопрос… — Чимин пожал плечами, глядя на грушу в углу зала. — То, наверное, да. — Это был вызов? — Это было уточнение. Намджун рассмеялся: — Ладно. Давай на ковёр. Без ударов, просто борьба. — И ты не боишься проиграть? Он сказал это легко, но в глазах вспыхнуло что-то древнее — нет, не злость. Опасность. Контроль. Что-то, что не принадлежало обычному человеку. Мат был прохладным. Намджун чуть согнул колени, делая первый шаг. Чимин стоял легко, будто в танце. Движения ленивые, ускользающие, но не медленные. — Ты правда владелец клуба? — бросил Чимин и — исчез. Не в буквальном смысле. Просто вдруг оказался позади, и пока Намджун разворачивался, ударил ногой по опорной — и повалил его на спину. — Что… это было? — выдохнул тот, глядя в потолок. — Подсечка. Классика. Хочешь повторим? Они боролись ещё минут пятнадцать. Намджун не мог выиграть. Он был сильнее, но не быстрее. Чимин будто чувствовал движение до того, как оно случалось. Как будто… — Ты читаешь мысли? — спросил Намджун, лежа на боку и тяжело дыша. — Нет. Только тела. — Ты точно не тренер? — Точно. Он хотел добавить, что тренировал королевских охранников в эпоху Чосон. Но это, пожалуй, звучало бы неубедительно. Когда Намджун поднялся, он встал слишком близко. Плечо к плечу. Дыхание уже не спокойное. И рука, чуть касаясь локтя Чимина, будто случайно, но и будто не озвученный вопрос. — Знаешь, ты странный. — Я… — Но мне нравится это. Чимин молчал. Он слышал, как сердце бьётся в груди Намджуна. Слышал, как воздух вибрирует от невыраженых чувств. И впервые за много лет ничего не видел. Никакой судьбы. Никаких образов. Будто над Намджуном завис не только чёрный силуэт, а и белое крыло. Второе. Его. После тренировки они сидели на полу. Пили воду. Смеялись. Тепло. Просто. Безопасно. Слишком опасно. Намджун снова коснулся его — легко, непринуждённо. Пальцами задел запястье, будто проверяя пульс. — У тебя бешено колотится сердце. — Спарринг. — А у меня не так. Чимин замер. Он всё ещё улыбался — губами. А вот глаза стали другими. Холодными. — Я думаю, мне пора. — Ты можешь остаться, — мягко предложил Намджун. — Нет. Не могу. Он поднялся. Резко. Без прощаний. — Чимин, подожди… — Не стоит. Голос звенел. Якобы ровный. Но что-то в нём дрогнуло. Всё снова стало слишком близко. А он знал: стоит позволить себе шаг и будет слишком поздно. Он ушёл. Не обернулся. Не остановился, даже когда сзади раздалось: — Я ведь не сделал ничего плохого. — Именно. Ты — ничего. А я — уже всё. Ночью он не спал. Сидел на полу в тишине, глядя на старый бумажный журавлик, хранившийся в ящике уже сотни лет. Он был изрисован иероглифами, почти стёршимися — Тэхён писал его дрожащей рукой: «Ты не должен был… но спасибо» Тогда он нарушил правило. Тогда он спас. Тогда судьба умерла для одного и унесла десятки других. Он больше не мог. Не должен. Не имеет права. А утром он сжёг журавлика. А вместе с ним — всё тепло, что чувствовал. Или попытался.

- ∞ -

Чимин не знал, зачем вышел на улицу. Просто не мог больше сидеть. Мокрый воздух лип к коже, дождь моросил, как будто извинялся за всё. Он зашёл в их кафе — не ради кофе, а просто, чтобы спрятаться. Заказал чай. Уселся у окна. И замер. Намджун стоял снаружи. Без зонта. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза — всё те же. Но теперь в них не было обиды. Только усталость и… надежда? Чимин не двинулся. Не махнул рукой. Но Намджун вошёл сам. — Ты мокрый, — только и сказал Чимин. — Знаю. — Что ты здесь делаешь? — Думаю, тоже самое, что и ты. Прячусь. — От чего? — От того, что слишком важно. Молчание повисло между ними. Не глухое — живое. — Ты ведь не хочешь, чтобы я ушёл, — спокойно сказал Намджун. — Не хочу. — Тогда зачем гонишь? Чимин опустил взгляд: — Потому что не смогу остановиться, если позволю себе начать. — Это угроза или предупреждение? — Это признание. Он впервые посмотрел ему в глаза. И впервые — не увидел ничего. Ни смерти. Ни беды. Будто судьба отступила на шаг, давая им выбор. Намджун медленно протянул руку. Положил её на стол ладонью вверх. — Я никуда не тороплюсь. — Я не знаю, как… — И не нужно знать. Чимин осторожно положил свою ладонь поверх. Мокрая. Тёплая. Слишком реальная. В его сердце что-то дрогнуло. Может быть, это был страх. А может — начало чуда. Эта осень обещала перемены. Позже, когда чай был допит, а слова иссякли, они вышли из кафе. Дождь закончился, но небо оставалось свинцовым, тяжёлым. — Тебя проводить? — спросил Намджун. — Не стоит. — Это потому что ты боишься темноты… или близости? — Я боюсь потерять тебя, — слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Намджун не ответил сразу. Просто кивнул: — Ладно. Но я рядом. Он повернулся, и в тот самый миг… это случилось. Мир замер. Время — согнулось. Перед глазами Чимина всё поплыло, краски поблекли, остался только один цвет: чёрный. И над плечом Намджуна, прямо в воздухе появилось перо журавля. Снова. Чёрное. Оно покачивалось, словно зависло между решением и неизбежностью. Это был знак. Предвестие. Смерть. Не сегодня, нет. Но она приближается. А он не должен был этого видеть. Потому что то, что цуру видят менять нельзя. Потому что стоит вмешаться, и расплатятся другие. Но… Он уже знал. Уже увидел. А значит, уже связан этим знанием. — Всё в порядке? — спросил Намджун, обернувшись. — Да… Просто замёрз. И Чимин улыбнулся. Почти искренне. Почти спокойно. А потом сделал шаг. И ещё один. Подошёл. Обнял его сзади, крепко. Словно хотел согреть, словно хотел запомнить. Словно уже терял прямо сейчас.

- ∞ -

Он не спал. Снова. Ночь прошла в тишине, в старом доме над рекой, где на чердаке хранились свитки, написанные не чернилами — временем. Цуру не ведут дневников. Они вплетают знание в ткань, сотканную из собственных перьев. И каждое перо, упавшее с крыла, — это память. Чимин перебирал их — тонкие, как дыхание. Хрупкие, как выбор. И среди них нашёл одно, золотое, исказившееся черным, словно молниями разрезанное. Перо, которому тысяча лет. Тогда он уже пытался спасти. «Ты заплатишь, если попытаешься, — звучал голос Тамиоки-сенсея в его голове. — Кто-то другой умрёт вместо него. И ты будешь помнить имя. Ты не бог. Ты — хранитель. Свидетель. Не судья. Мы прокляты на одиночество...» Но Чимин смотрел в окно. Там, за пеленой ночи от пытался разглядеть то, что скрыто от его взора — собственное будущее. Хотел бы он знать, есть ли в этом будущем Намджун, пусть и на краткое мгновение. Будет ли это чем-то большим, чем... Он закрыл ящик. Положил перо обратно. — Мне всё равно, — прошептал он. — Я выберу его. На следующее утро он сам пришёл в спортзал. Сел на скамейку в углу и в очередной раз смотрел, как Намджун тренирует кого-то. И когда их взгляды встретились — не отвернулся. Он решил. Если эта судьба требует жертвы, он найдёт способ обмануть саму ткань мира. Или умрёт сам. Но не позволит той тьме коснуться его.

- ∞ -

Солнце ещё не взошло, только первые полосы света легли на пол, будто тень чьего-то присутствия. На подушке подле лежало письмо. Конверт не имел имени, не имел печати. Лишь бумага, шевельнувшаяся в пальцах, будто живая — тонкая, лёгкая, как прикосновение ветра. Только он мог узнать эту текстуру: бумага из перьев цуру, созданная для одного адресата — для него. Чимин сел. Не сразу раскрыл. Долго держал в руках, вглядываясь в каждую микротрещинку на конверте, будто боялся, что он исчезнет, как только он его откроет. Когда он наконец вытащил содержимое, дыхание перехватило. Золотое перо. Тёплое. Настоящее. Не украденное, не вырванное. Отданное добровольно. Он сразу понял. «Это разрешение. В последний раз. У тебя есть право. Одна переписанная судьба. Один шанс.» Подписи не было. Но он знал, от кого. Весь день он не прикасался к перу. Не мог. Оно лежало рядом, пульсировало теплом, как сердце. И в то же время давило, словно камень. Он прошёл по комнате, сел на пол, облокотился на стену. Сердце билось глухо, как будто оно не в груди, а где-то за дверью, далеко. Мысли рвали одна другую: Себя спасти? Намджуна? Исправить ту ошибку с.. ним?.. Но он знал: выбери что-то одно — и всё остальное исчезнет навсегда. Он закрыл глаза. Пальцы сжались вокруг пера. И в эту секунду пришло видение. Не сон, не воображение — истина. Яркая. Безжалостная. Шум города. Автомобили. Светофор. Люди. Девочка. Пять лет. Красный рюкзачок за спиной. Побежала, выскользнула из руки матери. Колёса несутся, водитель не смотрит. Намджун бросается. Без тени сомнения. Без страха. Один шаг — и он уже закрывает её собой. Тело в полёте. Грохот. Скрежет тормозов. Крики. Кровь. На асфальте. На светлом пальто. Голос. Тихий, сдержанный: — Пожалуйста… пусть она живёт. И всё исчезает. Чимин открывает глаза. Он дрожит. Пальцы бледны от напряжения. Он знает. Он видел момент смерти. Не какой-то возможный, не туманную вероятность. Истинную. Настоящую. И самое страшное — он не знает, что именно сработает. Золотое перо не позволяет проб. Оно пишет лишь один раз, и то, что будет написано, станет истиной. Остальное исчезнет. Он сидит в тишине. Перед ним — пустой пергамент. В воздухе — запах дождя. И каждый миг тянется вечностью, пока сердце сжимается от безысходности. «Кого спасти?» Возможно, именно его вмешательство приведет к этому будущему. Техён... Он мог бы исправить его судьбу, но уже не украденным пером. Или свою... Ни Техёна, ни Намджуна... Простая жизнь.. в одиночестве. Чимин вздрагивает. Чувствует, как пламя внутри него разгорается. Не страх, не паника — решение. Он не может позволить этому случиться. Не потому, что любит. Не потому, что боится остаться один. А потому что Намджун не должен умереть вот так. Не на улице. Не в одиночестве. Не как жертва. Он медленно подносит перо к губам. — Теперь я знаю, на что его потратить.

- ∞ -

— Кто ты, Чимин? — спросил Намджун. Голос негромкий, ровный. Но в нём звенит что-то тонкое, почти испуганное. Они сидели на скамейке у реки. Вода плескалась внизу, отражая серое небо и огни города, похожие на далёкие, холодные звёзды. Чимин не отвечал. А Намджун продолжал: – Я не сумасшедший. Но иногда мне кажется, что я вижу не тебя, а… отражение. Как будто ты с другой стороны зеркала. Он сжал руки на коленях. Он уже сталкивался с этим. С тем, как люди исчезают. Сначала взглядом, потом — словами. А потом их просто нет. Он вспоминает себя — маленького, семи лет. Холодное окно детдома. Глаза, полные надежды, смотрящие на улицу. Родители обещали вернуться. Они не вернулись. Он тогда не плакал. Только сел на пол и ждал. Целый день. А потом его забрали старшие. — Ты большой, значит, ты теперь будешь все за нас делать. Понял? Он был высоким, нескладным, слишком добрым. Никогда не дрался. Не жаловался. Не ждал. Потом — годы. Клуб, спорт. Он научился защищаться. Но так и не научился не надеяться. — Я просто... — выдохнул он, снова посмотрев на Чимина. — Я не прошу невозможного. Я просто хочу знать, что ты здесь. Что если я протяну руку, то ты не исчезнешь. Чимин смотрел на него так, будто слышал больше, чем Джун сказал, и не знал, что ответить. — Потому что если ты исчезнешь... — Намджун отвёл глаза. — Я не знаю, останусь ли я собой. Это было признание. Без брони. Слова человека, который больше всего на свете боится быть снова тем мальчиком у окна. И в эту секунду ветер поднял перо — белое, тонкое, лёгкое. Оно коснулось его пальцев, плавно легло на ладонь. Он смотрел на перо. Оно казалось слишком лёгким, как иллюзия, как ошибка. Но тяжесть под рёбрами не отпускала. Сомнение. Тонкое, липкое. Оно начало вытягивать из памяти сцены, на которые он не обращал внимания раньше. Он вспомнил тот вечер, когда они шли через парк, и Чимин вдруг обернулся на звук сирены. Резко. Слишком резко. Как будто не просто услышал, а предчувствовал. Тогда он не придал этому значения. Сейчас подумал: как Чимин заранее поворачивает голову, до того, как загудит проезжающий мотоцикл. Когда они пошли гулять в промозглый, пасмурный вечер, когда ветер рвал зонт из рук. Намджун дрожал, переминаясь с ноги на ногу. А Чимин — как будто ему всё равно. Ни куртки, ни жалоб. Спокойный. Он даже сказал, смеясь: — Я не мёрзну. Привычка. И как будто тело у него слишком лёгкое. Когда они тренировались, Чимин двигался не просто ловко, он скользил, как вода. А потом мгновенно исчезал за спиной. Так не двигаются те, кто просто любит спорт. Он никогда не слышал, как Чимин входит в комнату. Он просто оказывался там — уже сидел, уже смотрел. Ни разу пол не скрипел под его шагами. Ни одна дверь не вздыхала при открытии. Он вспомнил первую встречу. У витрины, где Чимин стоял, глядя на торт. Его глаза тогда блестели — не просто от желания съесть сладкое. А так, как блестят глаза у тех, кто впервые за долгое время чувствует жизнь. И сейчас те же глаза. Но взгляд уходит куда-то за плечо. Словно он смотрит не на Намджуна, а сквозь него. Или вовнутрь. Он сжал перо в руке. — Кто ты? — прошептал он, не зная, хочет ли знать ответ. Всё это не укладывалось в привычный образ. Но разве у него когда-то была привычная жизнь? Он не боялся странного. Он боялся быть покинутым. И что-то в Чимине пугало его именно этим: не тем, что он другой, а тем, что, возможно, его скоро не станет. Чимин не сразу заговорил. Он сидел с прямой спиной, как будто его держали не мышцы, а внутренняя пружина — натянутая, до скрипа. На лице ни тени привычной улыбки, ни мягкости. Только что-то застывшее в глазах. Он смотрел на воду, будто искал там ответ, или, может быть, прощение. — Я не должен был оставаться, Намджун, — сказал он наконец. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, слишком долго молчавшего. — Мне нельзя было привыкать. Я знал, чем это закончится. Но остался. Он сжал пальцы на коленях. — Я чувствую то, чего не должен чувствовать. Я привязался. Я... привязался так, как не должен был. Нельзя. Мне не позволено любить. Не потому, что это строгий запрет или что-то в этом роде, нет. А потому, что любви не должно быть в том, кто существует вне времени. Потому что.. мы влюбляется один раз на всю жизнь. И однажды я уже думал, что любил. И он погиб из-за меня, моих решений. Он повернулся обратно. Лицо его казалось слишком открытым, как у человека, который готов принять любой удар, если только он будет правдой. — Ты спрашивал, кто я. Я не человек. Знаешь, старые легенда про оборотней? Кумихо? — пауза. — Я — цуру. Журавль-оборотень. Он замолчал. Но тишина теперь была густой, наполненной тем, что не сказано. Затем поднял глаза — в них не было надежды. Только любовь, обнажённая до последней жилки, и боль. — И если ты меня выгонишь — я пойму. Ты не должен доверять тому, кто солгал тебе с самого начала. Да и как... Я ведь даже не человек... Ты не должен... Он не договорил. Только сжал губы и резко выдохнул, как будто пытался сдержать что-то разрушительное внутри. Намджун молчал. Только смотрел на него не как на призрака, не как на бога, не как на чудо. А как на человека, который сам себя разрушил ради него. И в этом взгляде было всё. – Радует, что я не спятил, – мужчина бездумно зачесал свои платиновые волосы назад, но они все равно непослушно упали на глаза. – И.. не думаю, что поверил, скажи ты мне сразу. В глазах Чимина сверкнула надежда, на что Намджун лишь усмехнулся. – Ты правда думал, что я тебя прогоню? – Стоило бы... – грустно заметил Чимин. – Няня в детдоме всегда говорила, что я выбираю самый сложный путь в жизни, – на этот раз он рассеянно потёр шею. Сейчас казалось, будто ему сложно в таком большом теле. Хотя раньше Чимин залипал на то, как он умело с ним обращается, если дело касается спаррингов или тренировок. Чимин перехватил его ладонь. Сжал так крепко, что даже суставы хрустнули. Но Намджун не пожаловался, лишь смотрел прямо в глаза не отрываясь. Будто пытался что-то увидеть на дне серых глаз. – Пойдём... Чимин не заметил, как они добрались до его квартиры. Только чувствовал большую теплую ладонь, которую не собирался выпускать. Дверь. Этаж. Снова дверь. А за ней мягкие настойчивые губы, которые не спрашивали разрешения. Намджун целовал его тихо, будто не в первый раз. Будто в каждой из жизней он уже знал эти губы на вкус, этот всхлип, застрявший в горле Чимина. Хоть тот и казался хрупким, особенно рядом с Намджуном, но сила, с которой он развернул и впечатал Джуна в стену не разрывая поцелуя, была неоспорима.

Colde feat. RM - Don't Ever Say Love Me

— Я проклят, Джун, — Чимин разорвал поцелуй, впиваясь колючим взглядом в мужчину. — Цуру влюбляются однажды. Я уже любил. Ты — моя любовь, моё проклятие. Он покрывал кусачими поцелуями шею, оставляя засосы на самых видных местах. — Не говори так, — хрипло в ответ. — Как? — прикусил мочку уха. — Будто мы обречены... Чимин не ответил. До самого утра. Он знал, что эта ночь будет его последней в этом мире. Он истратил перо на то, чтобы Намджун жил. Без него. Утро было солнечным. Слишком контрастным для конца его жизни. Он склонился, поцеловал его в висок. А потом, почти шёпотом: — Ты забудешь — я всё равно останусь. Пусть даже в виде ветра за окном. Или света, что падает тебе на ладонь. Он встал. Оделся молча. Подошёл к окну. И, прежде чем исчезнуть, обернулся: — Ты выбрал самый сложный путь, Намджун. Но, кажется... и самый верный. И исчез. А на подоконнике осталось белое перо. И улыбка в уголках губ Намджуна — усталая, но счастливая.