Всё, что можно пожелать в последние часы

      Раздавались тихие шаги в коридоре и Союз поднял голову, пытаясь разглядеть его во тьме, но не мог. Пришлось использовать другие органы чувств — он закрыл единственный глаз и стал слушать. Человек хотел скрыть себя, своё происхождение, сойти за надзирателя. Всё это ложь. Каблуки — слишком хороший материал для какого-то тюремщика, у которого служебные потёртые и измученные сапоги. Именно туфли выдавали гостя чётким, чистым стуком, демонстрировали высокое качество даже тогда, когда его пытались спрятать.       Что ж, исполнение этой странной последней воли Союз не ждал — слишком роскошно даже для преступника, и тем не менее что-то шептало ему о победе тогда, когда на ночь заковали больше обычного, надев не только наручники, но и кандалы, прикреплённые к полу. Эта ночь обещала запомниться! По крайней мере она последняя в его жизни. —Мне, наверное, ещё дольше ждать, пока Его Высочество соизволит ускорится, да?— и тогда стук прекратился. О, кое-кто напугался! Думал, что хитрее и умнее просто от природы и может обдурить того, кто учился таким трюкам годами! Союз, сидя на единственном стуле, скрестил ноги. Будь в камере кто-то более боязливый, то промолчал, но Союз не боялся ухода гостя. Он так просто не уйдёт, нет! Неужели такая важная шишка приехала сюда, в тюрьму у черта на куличках, просто для того, чтобы уехать, услышав одно нетактичное слово от преступника? Тем более, что вместе с этими туфлями не шуршали ботинки. Они один на один, и гость явно без подмоги.       Звук продолжился вновь: к нему добавился ещё один точный — стук деревяшки, будто трости. Теперь незнакомец использовал всё, что имел, не стремясь спрятаться, словно из вредности демонстрировал, спрашивая: «И эту деталь ты тоже слышал?». Дитё! Союз быстро понял, что к нему не шагает император, но и не бежит посланник — это явно кто-то знатный и достаточно авторитетный, чтобы не торопиться и не медлить одновременно. Он знал кто — на это шёл расчёт, когда произносилось последнее желание, последняя воля. Ему хотелось этой встречи.       И вот из тьмы показались первые цвета: синий костюм, деревянная трость с золотой фигурой в руке, кольцо на пальце. Это оказался на удивление маленький и полный человек, держащий голову гордо приподняв, но не притворно, а с толком. Если бы Союз не знал его, то посчитал ошибочно торговцем за хитрые глаза и пухлые, поджимающиеся в удовлетворении или негодовании губы, словно всегда выражающие оценку их обладателя. —Вы, смотрю, не торопились— проворчал русский, считая себя повелителем ситуации, ведь знатный человек перед ним потратил очень многое на приезд сюда. —Я никуда не опаздываю— и он весело, в своей привычной самодовольной манере побил прутья камеры тростью, намекая на обездвиженность оппонента и безвыходность его положения— Хотя для вас каждая секунда дорога, правда? —Слыхал, что одна минута вашего времени стоит как две маленькие страны востока. —Что ж, считайте, что сейчас у вас в распоряжении целых два государства— он шагнул ближе, чтобы лучше рассмотреть закованного преступника— Раз уж вы захотели поболтать, то выбирайте как распорядиться этими ресурсами с умом. —Часто с революционерами болтаете? —С чего вдруг? —Не выглядите обеспокоено. —О, вы закованы и нас разделяет не только расстояние, но и решётка. С чего вдруг мне волноваться? —Не боитесь того, что я скажу? — и тот усмехнулся, как усмехаются самодовольно аристократы, заслышав не смешную шутку, которую стоит только ради приличия одарить небольшим вниманием. —Вы считаете себя замечательным оратором?— и британец склонил голову, будто наслаждаясь видом собеседника в цепях и железе. Его мало что впечатляло в жизни. Слишком малое, чтобы упускать крохи удовольствия. Какие ещё радости остаются тому, кто знает, каково на вершине жизненной пирамиды? Остаются только низости. Хотя крылось в этом ещё что-то большее, чем простой интерес, простая скука. Всё увы не так просто и банально. —Вы сможете убедить меня сложить полномочия? Отдать вам трон? А, может быть, спасти вас, помиловать? Или станете ругать, материть всю монархию и мой род?— его явно забавляло, как какой-то бандит считал себя умнее и лучше него, пусть и знал, насколько опытен в убеждении людей человек перед ним— Удиви меня. —Я здесь не для этого. —Да, вы тут из-за этого— и британец лениво положил голову на прут решётки— Говори и прекрати выводить меня на разговоры, где только я что-то рассказываю. —Не всегда преступнику можно поболтать с кем-то таким статусным, правда? Так что говорите — мне остаётся только такая забава перед смертью. —Рад, что вы не станете отрицать факт вашей завтрашней казни. Очень многие считают меня достаточно милосердным, чтобы прощать преступления. —Но ведь вы всегда общались с преступниками— и тут уже Союз склонил голову, сгорбился, расслабляясь и понимая, что обороняться в разговоре бессмысленно и даже вредно— Я знаю. —Это предположение звучит уже во второй раз— нахмурился будущий монарх недовольно. Он понимал на что намекает этот закованный преступник, понимал к каким образам прошлого обращается. И британец боялся этого — поэтому не заходил в камеру, поэтому вёл пустые разговоры и держал социальную дистанцию. Он знал Союза. Ещё до всего того, что разделило их на две стороны. И ему становилось не по себе от мысли, что перед ним тот, кто способен переубедить его и взять власть над ним. —Могу сказать третий, если вы всё ещё отрицаете. —Довольно. Я здесь не для сожалений или обсуждений минувшего. —Тогда зачем ты приехал, Брит?       Он всегда звал его так — из вредности, из принципа. И британец отшагнул от клетки, раздражённый, поражённый и недовольный. Да, действительно. Почему приехал? —Последняя воля на то и последняя, что мы больше не встретимся. Тебя завтра повесят и будет точно за что! Ты — революционер, враг Империи, и твоя участь — умереть. Хвали Бога за то, что тебя не пытают и не хотят выведать, где остальные твои дружки! —Я бы всё равно их не выдал — мы оба это понимаем. —Ты бы выдал, если б это принесло тебе свободу, животное— его брови тут же опустились стрелкой вниз, ноги шагнули обратно к решётке, а глаза блеснули из-за небольшого света в камере, который отражался в зрачках— Ты — гнусное, безэмоциональное, манипулятивное существо! Ты не заботишься ни о ком и ни о чём! Даже попросив встречи с моим отцом, ты знал, что приду я, знал, что не смогу проигнорировать твоё приглашение и если приду, то тайно! Все твои поступки — просчитанные, противно холодные и бесчувственные! —Ты и сам знаешь, что так было не всегда. —Я знаю и потому мне противно смотреть на тебя сейчас!— его руки сжались в кулаки, ногти противно вцепились в ледяной металл— Ты мог стать чем-угодно — я бы помог, но ты решил принять самую ужасную роль из всех существующих! Ты мог быть хорошим! —Нет, не мог— и британцу хотелось верить, что его голос стал иным, более жалким, более нежным. Являлся ли он таким или это иллюзия, а, может, намеренная игра? Будущий монарх злился на то, о чём мечтал и чего не имел. Злоба закипала в нём. Это дурацкий выбор! Это не правда о невозможности иного пути! —Всё в этом мире лежит только на наших плечах — мы сами руководим своей жизнью. —Ты знаешь, что это не так. Я — главное доказательство обратного. —Ты — мудак! Вот ты кто, Союз!— ему хотелось что-то бросить в него или ударить, но оставалось только повышать голос. Из-за слабости, из-за страха приблизится вновь и увидеть в камере того, кого он когда-то знал. Лицо его показало мучения: губы задрожали, словно вот-вот он заплачет, сердце забилось и заставило трястись кулаки. О, Господи, почему именно дорогие люди обязаны становится врагами? Почему исключительно они отворачиваются в тот момент, когда их компания так необходима? Он ненавидел это. Ненавидел до дрожи своё никчёмное положение в жизни: ему несли те блага, о которых он не просил, но отбирали то, за что хотелось молиться и держаться до конца! —Ты всю жизнь был упёртым, всю жизнь тратил на эту дурацкую погоню за справедливостью!— голос его трясся от злобы, всё существо тряслось от переполнявших чувств— Жизнь несправедлива. Но это не значит, что ты будешь несчастлив из-за этого! —В том мире, который ты рисуешь, буду— вот так просто давались ему обидные слова. Аристократ уронил свою трость, доставая быстрее ключи из кармана, распахнул дверь камеры и, хромая, дошёл до него, желая дать пощёчину. Он остановился прямо напротив него. О, побить бы его, поколотить этого чёртового преступника! Бандит, революционер, предатель, еретик! Сколько проклятий ему хотелось высыпать на его голову, сколько злобы он испытывал от своей бестолковости и беспомощности! Завтра его подвесят, казнят, бросят на съедение крысам труп или продадут для опытов! Мерзкий неугомонный мальчишка!       Но стоило только замахнуться, как рука остановилась. Мальчишка. О, вот он, прямо перед британцем: закрыл единственный глаз, напряг тело для готовности к боли удара. Разве когда-то этот мальчик сдавался? Когда-то готовился к удару? Нет, он из тех, кто бежал от нападавшего так быстро, как только могли выдержать ноги, бил в ответ, плевался, кричал проклятья — оказывал сопротивление до конца. Это британец всю жизнь ждал со смирением своей участи. Обязательный брак, пререкания родителей, мелкие шалости — постоянная неволя и молчаливое согласие с ней. Постоянное равнодушие и отсутствие жизни — непонимание как вообще может складываться иначе.       Ладонь медленно опустилась. Тело перестало трястись. Ничего не изменить. Почему же, терпя всю жизнь неправильное отношение, он вдруг решает бороться с тем, кто единственный дал ему понимание что является правильным? Почему соглашаясь на бестолковую и бессмысленную жизнь, он теперь не способен согласиться на уход чего-то истинного, стоящего и имеющего смысл? Потому что соглашаться с приходом чего-то проще чем отпускать? Потому что он слишком слаб, чтобы менять кардинально устои, но исключения готов критиковать за непостоянность?       Пальцы аккуратно коснулись чужой щеки. И Союз вздрогнул, открыл глаз, ожидая, что это ловушка, что вот сейчас, когда он поверил, что удара не последует, он застанет его врасплох! Тепло. Вот что единственное британец ощущал теперь, разместив холодную руку на его щеке. Даже голубой свет луны, лежащий на аристократе, показывал, как зябко ему сейчас и как сильно хотелось этого тепла. В этом революционере всегда огонь, всегда что-то так манящее и откликающееся в душе. Даже когда Союз перестал чувствовать что-либо, когда стал равнодушным и безразличным, как все взрослые, всегда его руки грели других. Тряслись, но согревали.       Русский отвёл голову от этих ледяных пальцев, сторонясь. И это честно. Наверное, будь перед аристократом кто-то другой, то попытался б приласкаться, жалостью добиться пощады, напросится. Но этот мужчина не мог. Из убеждений, из принципов. —Я знаю…— тише говорил британец, убирая руку от его лица— Что если попрошу тебя остаться со мной взаимен на свободу, ты пообещаешь и сбежишь, как только появится возможность. Ты соврёшь мне, я знаю. —Я останусь. —Нет, не ври мне— усмехался он— Ты не предашь свою гордость ради меня. —Уже предавал— и Союз посмотрел на него, не поворачивая головы, словно боялся вновь столкнуться с его пальцами, ощутить их холод. Будто ему уже дали пощёчину и стремились одарить новой. —И не позволишь этому повториться. —Брит… —Я убью твоих детей, если ты не закроешь сейчас рот.       И Союз повернул голову, всмотрелся с ужасом в его лицо. Невольно, инстинктивно. А аристократ с неприязнью отметил как разняться его чувства, когда он попытался коснуться и когда заговорил о детях. О, конечно! Жёны, женщины, вся эта дребедень. Он всегда был равнодушен к ним, но никогда — к детям, ведь видел в них себя, видел их крошечные мечты и надежды. Бывал ли среди них хоть один, похожий на аристократа? Хотелось верить, но ответ очевиден. Не может социалист взрастить монарха. Не мог он делать из них того, кого любил и кто отверг его, ведь дети — это всегда о родителях, всегда личная история, всегда эгоцентризм обладателей. Там не соединяться двое, если родитель по факту один.       Британец сделал пару шагов от него, желая соблюдать дистанцию. Если бы он не бросил трость, то крутил её, желая прикрыться жестами и спрятаться. Но оставалось лишь сложить руки перед собой и крутить кольцо на пальце. Свадебное — очевидно. —Тебе следует уйти— высказал впервые за это время мысль Союз, но это только больше разозлило аристократа. —Зачем ты позвал меня, если теперь прогоняешь? —Твой отец наверняка понимает где ты. —О, да, конечно! Играй в благородного и обеспокоенного теперь, герой! Браво! —Я не шутки шучу, Брит— громче и злобней поставил он— Мы увиделись — этого хватит мне до конца жизни. Тем более что он уже завтра. —Зачем звать кого-то, если не хочешь ничего? Или ты всё-таки ждёшь, что я прощу тебя за всё?! —Ну что ты! Я знаю, что ты недостаточно милосердный, чтобы прощать преступления. Мы же уже решили с тобой этот вопрос, нет?— это начинало на самом деле раздражать. Этот чёртов эмоциональный идиот! Почему его всегда так тяжело прогнать и с трудом пригласить? Почему он настолько вреден, что портит жизнь не только другим, но и себе заодно? —Тогда зачем? Зачем мучить меня и себя? — он не понимал. Раз цель не побег и не воссоединение, чего он хочет? Британец добавил, шагнув ближе: —У тебя была возможность попросить всё что угодно сегодня! Ты мог попросить за своих детей, мог поесть, мог поспать, мог позвать жену, да хоть бордель на ночь открыть! Почему ты потратил свой шанс так бестолково?       Союз опустил голову, молча. Он не мог ответить. Точнее, мог, но слова давались ему огромным трудом, требовали огромных сил. Аристократ воспринял это за отказ объясняться. Или как за незнание ответа. Это начинало ему надоедать, так что, ощущая тщетность разговора, он зашагал к выходу. Не важно. Теперь всё это не важно. —Прощай.       Хлопнула дверь камеры, кряхтя, будущий монарх поднял свою трость, посмотрел на неё, словно видел впервые, чтобы не смотреть больше на собеседника, и зашагал прочь. Тьма съела его вновь.       Больше ответов нет. Нет смысла находится здесь, тем более если отец знает о его визите в тюрьму. Дома ждёт выговор. Ждёт муж. Ждёт работа и многое из того, что перестало вызывать какие-либо чувства, кроме утомления. Застучали привычно каблуки, не скрываясь, ударялась знакомо трость о пол, помогая идти хромому гостю. —Может, Великобритания…— и вновь исчезли звуки, вновь замерло сердце в страхе и ожидании ответов. Он остановился, удивлённый, пытаясь заставить замолкнуть даже своё дыхание, чтобы слышать каждую ноту, каждый полутон его голоса. Голоса того, кто жил последнюю ночь. —Я хотел увидеть тебя и умереть.