coccum

      Эйлер свинцовыми пальцами механически набирает последний этаж, будто с самого начала на мозговой подкорке держала, что именно так оно и должно было кончится. От неё ничего не зависит — дефектная героиня сюжета, нащупавшая четвёртую стену ещё в тот момент, когда вышла из воспалённого воображения мёртвого братца. Братцом он же приходился ей по стольку, по скольку и её создателем. Говорят, Бог един в трёх лицах? Отец, Сын и Святой дух. Чарльз Эйлер был неполноценен и в одном. Став после смерти Богом ложного царства, он создал себе целых четыре сущности, тем самым опровергнув самую простую истину, порождённую современным сознанием — после смерти ничего не следует.       Скарлетт прекрасно об этом знала. Она уже успела придумать больше сотни сценариев своей смерти, однако, вероятно, драматургических способностей у неё было больше, чем у Чарльза, потому она всё никак не могла умереть. Поначалу мысли о смерти сковывали её рассудок до такого состояния, что привели к осложнению чернильной болезни, но добрая медсестра с жёлтыми глазами (отражение волос Эйлер в них напоминает кристаллизованную в смоле куколку алого жучка-кошениля) дала ей таблетки, после которых у неё не только пропала рвота, у неё вовсе пропала привычка думать. Эйлер приняла себя такой, как есть по лозунгам из рекламы и решила стать самой обычной девочкой, которая никогда не думает о смерти. Она вообще никогда не думает. Она просто невинная красавица, о которой вся школа говорит как об умнице-отличнице, которая ни за что не запятнает себя и останется идеально-чистой во всех отношениях…       «Смерть V19 определённо бы сделала этот мир чуточку лучше», — единственная мысль, которой она отчаянно пыталась себя оправдать. Это — необходимое насилие. Для видеоигр свойственно насилие. Я — всего лишь марионетка в руках Игрока (Сет, не так ли? Приятно вновь встретиться). У меня нет выбора.       — Милая, ты сама себя его лишила, — путая в извилины шепчет паразит. — Это твоя вина. Всё, что ты делаешь — глупые попытки самоубеждения. Шум в ушах усиливается, перед глазами плывёт.       — Это всё, что ты хотел сказать в последние минуты своей жизни? — Скарлетт старается говорить остро и чётко, как лезвием провела. У неё плохо получается. Оракул смеётся. Его смех похож на звон колоколов — всегда раздевает до души и остаётся звучать внутри, даже когда замолкнет последняя нота. Она чувствует себя совершенно бессильной.       — Можешь считать и так.       Мозг Эйлер лениво отдаёт сигналы конечностям, пухнет, как весенняя почка дерева, как солнце на закате. Она — полная винная бочка, слабость выводит её из себя, она хочет злиться, но не может, и вновь отказывается назад.       — Что ты со мной делаешь?.. — единственное, на что её хватает. Никто внутри не отвечает. Она спокойна, совершенно спокойна. Она представляет Оракула в виде гипнотизёра: «а сейчас, леди, закройте глаза, постарайтесь представить то, что я вам скажу…»       Скарлетт чувствует тёплое, вводящее в транс касание пальцев на плече. Вторая рука бережно идёт по щеке, снимая слезу. Отчего она плачет? — эйфория.       Руки спускаются по её шее и волосам, едва различимое дыхание с металлическим привкусом. Эйлер полностью отдаётся приятной галлюцинации. Руки спускаются ниже, к дыханию добавляется ритмичная пульсация сердца. Ощущение пульсации возбуждает нервную систему, движение лёгких учащается. Где-то под желудком волнами разливается экстаз. Ощущения слипаются в один приторный комок под ложечкой, она одновременно чувствует всё, что на что только способны галлюцинации нервной системы. Всё вышло из-под контроля…

***

      Эйлер не помнила, как вышла из лифта, как добрела на неслушающихся ногах до Матери, как её приветствовала Вильтшир. Она переживала самый счастливый момент своей жизни. Это особенность мотыльков и других им подобных — сильнее всего они выделяют окситоцин в момент создания новой жизни и конца собственной. Вряд ли они знают, что такое смерть — в колонии насекомых никогда не было индивидуальности, в них всё устроено по простой схеме «родился-работай-умри», в которую так не хотел вписываться Чарльз Эйлер, пока его туда не вписал собственный Оракул.       Аппарат Матери, вписаный в ту же великую схему, был прикован к потолку, как огромный кокон — первое, что она осознала, только приходя в сознание. Тепло и спокойно, как в утробе…       Эйлер переводит взгляд на свои руки. Под ней, захлёбываясь в собственных соплях, ворочается Ви.       — И жили они долго и счастливо, и сдохли в один день. Как романтично! — Вильтшир захрипела от хохота, но в ту же секунду ей стало слишком мало воздуха и она начала задыхаться. Эйлер сжимала пальцы что было мочи, тело под ней исходилось нечеловеческими звуками. Гудение чужого сердца сдавило уши, на секунду ей показалось, что мир течёт перед глазами, красный и белый сливаются в приторно-розовом экстазе, Вильтшир стонет от наслаждения.       — Не знаю. Должно быть, это так жестоко, — соскальзывает мысль с её языка. Острое осознание того, что в пальцах больше нет жизни, парализует сознание. Где-то смеётся Оракул.       — Я ненавижу тебя, [милый].