Не плачьте, сенсей

Тишину его кабинета, нарушаемую лишь щелчком клавиатуры, разорвал оглушительный звук распахивающейся двери. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Шото Тодороки. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено гримасой ужаса, а по щекам текли беззвучные, обильные слезы. Лед и пламя на его теле беспорядочно вспыхивали и гасли, выходя из-под контроля. - Изуку..., — его голос сорвался в хриплый шепот. — Кацуки. Больше ничего не нужно было говорить. По лицу Тодороки и по леденящему душу ужасу в его разноцветных глазах Изуку все понял. Он уже не был «Акио», робким врачом. В его позе мгновенно появилась стальная выправка Дека, а во взгляде — концентрация Сотриголовы. - Где? — одно слово, резкое и четкое. - Операционная... уже везут, - едва выдавил Шото. Следующие двенадцать часов стали вечностью. Для Тодороки, Урараки, Киршимы, Мины и остальных, собравшихся в ожидании, они тянулись мучительно медленно. Для Изуку за дверями операционной они пролетели в одном сплошном, адреналиновом порыве. Он боролся. Боролся с разорванными тканями, с поврежденными органами, с внутренним кровотечением. Его руки, помнившие каждое движение на тренировках, теперь совершали ювелирные, точные движения. Его разум, тактический гений, просчитывал каждый разрез, каждый шов. Он не позволял себе ни на секунду дрогнуть, ни на мгновение поддаться страху. Потому что на кону была жизнь его друга. Его вечного соперника. Его ученика. Когда красные лампочки над дверями наконец погасли, и дверь открылась, оттуда вышел он. Белый халат был в пятнах, маска свисала на грудь, лицо — серое от нечеловеческой усталости. Он шагнул к своим друзьям, которые поднялись навстречу, затаив дыхание. - Всё..., — его голос был хриплым от многчасового молчания и напряжения. — Всё в порядке. Он будет жить. Он видел, как волна облегчения смыла ужас с их лиц, как Урарака рухнула на плечо Тодороки, сдерживая рыдания. Он видел, как Киршима сжал кулаки со счастливым рыком, а Мина радостно подпрыгнула, обняв Каминари. Изуку хотел улыбнуться. Хотел сказать еще что-то. Но его тело, выжатое до предела, наконец сдалось. Ноги подкосились, сознание поплыло. Он не успел даже испугаться падения — сильные руки Тодороки и Киршимы уже подхватили его, не дав ему рухнуть на пол. - Идиот, — прошептал кто-то сквозь слезы, — ты же чуть не убился. Его бережно отнесли в соседнюю палату, пока он был без сознания. Два величайших героя своего поколения лежали теперь в одной клинике — один спасенный, другой — истощенный до предела, спасая его. И их друзья дежурили между двумя палатами, понимая, что самая прочная связь — это не узы учителя и ученика, а узы братства, закаленного в огне и выкованного в самой отчаянной битве — битве за жизнь друг друга.

***

Когда сознание вернулось к Бакуго, первым, что он увидел, было бледное, осунувшееся лицо Изуку, сидевшее у его кровати. Тот не спал, казалось, всю вечность, его взгляд был прикован к мониторам, отслеживающим жизненные показатели. - ..Что ты тут делаешь, придурок?» — попытался рыкнуть Бакуго, но получился лишь хриплый шепот. Изуку не ответил на колкость. Вместо этого его рука инстинктивно потянулась поправить капельницу, затем одеяло. - Ты после операции. Заткнись и поправляйся. Его забота была тихой, настойчивой и абсолютно непререкаемой. Он заставлял Бакуго пить, есть безвкусную больничную еду, помогал ему поворачиваться — и все это под непрекращающийся поток ворчания и ругани. - Отстань! Я сам могу! — огрызался Бакуго, но был слишком слаб, чтобы по-настоящему сопротивляться. Правду он узнал от зашедшего Тодороки. Холодный, фактологичный рассказ: «Ты был при смерти. Изуку оперировал тебя двенадцать часов. Вытащил с того света. А потом сам рухнул без сил.» Бакуго замер. Его взгляд, полный привычного раздражения, медленно пополз к Изуку, который в этот момент с невозмутимым видом проверял его пульс. Ворчание застряло у него в горле. Глаза, всегда полные ярости, расширились от шока и чего-то большего — от осознания. Этот вечный добряк, этот «слабак»... спас его. Не на поле боя взрывом, а здесь, в стерильной тишине, скальпелем и нитками, ценой собственного здоровья. Он отвернулся к стене, но его плечи были неестественно напряжены. Больше он не отнекивался, когда Изуку помогал ему. Не огрызался, когда тот приносил ему стакан воды. Однажды, когда Изуку, задремав в кресле, чуть не упал, Бакуго инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его, и не отдернул ее, когда тот проснулся. Он не сказал «спасибо». Слова застревали в горле, слишком непривычные и тяжелые. Но в его молчаливом подчинении, в том, как он позволял Изуку о себе заботиться, была вся его, бакуговская, благодарность. Это была его капитуляция. Признание того, что его жизнь, его самое ценное достояние, теперь навсегда было в долгу у этого настырного, гиперопекающего, самого лучшего в мире врача... и друга.

***

Прошло две недели, и Бакуго был готов снести больницу к чертям, если его немедленно не выпишут. Но Изуку, обычно такой уступчивый, оказался непреклонной скалой. В день выписки Изуку устроил ему осмотр, который мог бы посоперничать с вступительными испытаниями в Юэй. Он прослушал его легкие и сердце с таким сосредоточенным видом, будто пытался уловить малейший сбой в ритме вселенной. Проверил каждую связку, каждый рубец, заставляя Бакуго сжимать его палец, отводить руку, поворачивать голову. - Движения в полном... тонус мышц восстановлен... швы чистые...,— Изуку бормотал себе под нос, водя по планшету с результатами анализов, и его лоб был прорезан глубокой морщиной беспокойства. - Хватит уже ковыряться, кретин! Я здоров как бык! — рычал Бакуго, но Изуку лишь хмурился и щупал пульс на его запястье снова, как будто боялся, что он вот-вот остановится. Наконец, исписав целую страницу рекомендаций — от запрета на взрывные тренировки еще на месяц до диеты с повышенным содержанием белка — Изуку с огромной неохотой поставил свою подпись в выписке. Но даже когда Бакуго, уже одетый, направился к выходу, Изуку схватил его за локоть. - Кацуки, — его голос дрогнул, и в зеленых глазах стоял неподдельный, детский страх. — Обещай... Обещай, что будешь осторожен. Что будешь звонить, если... если что-то заболит. Или закружится голова. Или... Он не договорил, но Бакуго все понял. Он видел в его взгляде не врача, оценивающего пациента, а друга, который только что чудом вытащил его с того света и теперь боялся до смерти его снова потерять. Вместо того чтобы огрызнуться, Бакуго тяжело вздохнул. Он повернулся и, к изумлению Изуку, легонько ткнул его кулаком в плечо — их старый, полузабытый жест, что-то среднее между ударом и похлопыванием по спине. - Не кисни, придурок. Я не собираюсь помирать и оставлять тебя с этой оравой идиотов, — он кивнул на толпившихся в коридоре Киришиму, Каминари и остальных. — Так что расслабься. Это было самое близкое к обещанию, что он мог дать. Изуку, наконец, выдохнул, и его лицо осветила слабая, но настоящая улыбка. Он отпустил его локоть, позволив ему уйти, но знал — теперь он будет следить за ним еще бдительнее. Потому что некоторые раны заживают быстро, а страх потерять близкого человека — никогда.

***

Несколько дней спустя дверь в кабинет Изуку с грохотом распахнулась, впуская шумную ватагу. Бакуго шёл впереди, что-то раздражённо бормоча о «невыносимых бюрократических проволочках», Каминари и Киршима спорили о чём-то своём, а Монома с порога начал декламировать восторженную речь о «необходимости немедленного геройского вмешательства в систему здравоохранения!» Но их голоса разом стихли, когда они увидели картину, открывшуюся перед ними. Изуку сидел за своим столом, склонившись над стопкой медицинских отчётов. Его голова лежала на развёрнутом журнале с рентгеновскими снимками, а рука всё ещё сжимала ручку. Очки съехали на кончик носа. Его дыхание было ровным и глубоким — он крепко спал. Под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени, а лицо выдавало предельную усталость. — Опять... — тихо прошептал Киршима. — Наверное, ночью была срочная операция. Бакуго, который секунду назад готов был будить его оглушительным криком, замер. Его взгляд скользнул по осунувшемуся лицу друга, и привычная гримаса раздражения смягчилась. Он тяжело вздохнул. Вместо того чтобы будить его, он жестом велел остальным заткнуться. Каминари тут же прикрыл рот ладонью, а Монома замер с открытым ртом, застыв в позе оратора. Бакуго молча снял с вешалки белый халат Изуку и осторожно, почти неловко, накинул ему на плечи. Киршима подошёл и так же тихо забрал у него из руки ручку, чтобы она не упала. Они простояли так несколько минут в полной тишине, глядя, как их друг наконец-то отдыхает. Все их срочные дела, все споры и проблемы вдруг показались мелкими и незначительными по сравнению с этим зрелищем. Потом, без единого слова, они так же тихо, на цыпочках, вышли из кабинета, прикрыв за собой дверь. Их «геройское вмешательство» могло и подождать. Сейчас важнее было охранять сон того, кто без устали охранял их жизни.