Прятки

Заброшенная швейная фабрика пропитана запахом затхлости и стылой отчуждённости. Шпаклёванные стены изрезаны глубокими трещинами, нанесёнными временем, эхо тихих шагов скачет из угла в угол, рассекая напряжённую, почти мертвецкую тишину. Придерживая тяжёлую скрипучую дверь, Ноа осматривает пространство на предмет опасности, машинально положив ладонь на закреплённую на ремне кобуру. Тихо, темно, сыро. И страшно невыгодно для человека, пришедшего в это забытое богом место в одиночку. С каждым сделанным шагом в голове нарастает тиканье метронома, отмеряющего его безумие. Горло сжимается, но это чувство не похоже на страх. Ноа мог бы нервно усмехнуться и в который раз попытаться заверить себя, что занимается ерундой, мог бы созвать группу, оформить ордер и убедиться, что всё идёт по протоколу. Но он этого не делает. Не потому что идиот, а потому что это избитое дело пронизано не только кучей несостыковок и аномально огромным количеством похеренного времени, но и чем-то... другим. Одержимым. Ноа не спал нормально последние пару месяцев, подсел на кофеино-никотиновую диету, потому что про полноценные завтрак, обед и ужин он просто-напросто забывал, теряясь в бесконечном водовороте документации и улик, которые вели его к одной конкретной цели. Лестер Стилински. Призрак. Навязчивая идея. Незаживающая мозоль на нёбе и законченный мерзавец. Тот, кто ускользал даже из самых прочных сетей. И Ноа не покинет заплесневелые стены этого пропащего здания, пока не пустит рыжему ублюдку пулю в лоб. Украшающее досье имя будто выжжено на сетчатке — нестерпимо режущее, слепящее настолько, что порой Ноа приходилось щуриться до ярких кругов перед глазами, лишь бы перестать видеть его. Чёрт, оно всплывало даже во снах, заставляя его просыпаться в разгар ночи в холодном поту. Однажды Ноа словил себя на том, что разглядывает его фотографию дольше, чем положено, отмечая каждую деталь, каждую морщинку, будто ища на лице Лестера то, чего там в помине нет. Может, раскаяние в глазах? Остатки совести в опущенных уголках губ? Бред, конечно. Хамоватая полуулыбка, блеск серьги в ухе, беспорядок на голове — этот человек был синонимом слова «хаос». Он же этим хаосом искусно руководил, словно был рождён для этой роли. А ведь казалось бы: к своим двадцати четырём Лестер успел окончить военное училище и получить диплом о высшем образовании, он молод, силён, эрудирован и, чего уж греха таить, чертовски привлекателен. И совершенно, раздражающе хитёр и изворотлив. Яркий образец поколения, выросшего с золотой ложкой в заднице, — слишком самолюбив, чтобы подчиняться, но слишком ленив, чтобы строить империю с нуля. Зато достаточно харизматичен и бесцеремонен, чтобы отжать чужую — так, чтобы даже вся полиция штата аплодировала ему стоя. Ноа возмущённо фыркает. Если бы ему платили по доллару каждый раз, когда он возвращается к этим мыслям, он бы давно ушёл из ФБР, купил бы себе домик где-нибудь в Вайоминге, завёл бы двух — нет, трёх — котов и лениво попивал бы кофе по утрам, а не слушал бы сводки об отъявленном рецидивисте, оживившем подозрительную активность по продаже наркотиков. Имя этого индюка даже в новостях не всплывало. То ли откупался, то ли действительно хорошо скрывался — Ноа так и не понял, и этот факт лишь подкармливал его раздражение. Складывалось впечатление, будто эта поимка была важна только для него. Ага. Для его недолюбленного эго. Под ботинками хлюпает жидкость неизвестного происхождения. Ноа мысленно надеется, что это всего лишь просочившаяся через крышу дождевая вода, а не чья-то моча или, того не лучше, кровь. Он успел пройти через целое фойе, но никаких признаков активности так и не выявил. Пройдя в швейную зону, Ноа бегло осматривается по сторонам, отмечая масштаб помещения. Свет фонарика выхватывает уставленные в ряд старые швейные машинки, разбросанные по полу катушки ниток и обрезки ткани, затаившиеся в углах гниющие манекены с пустыми глазницами. Жуть какая. Запах плесени режет слизистую. Ноа жмурится, прикрывая нос рукавом, и проходит через всё помещение, выходя в смежный коридор. Где-то здесь должны быть кабинеты начальства и комната отдыха. Возможно, именно там его поджидают долгожданные вещественные доказательства, подтверждающие вину «отъявленного рецидивиста». Этому ублюдку прям подходит. Ноа бы с удовольствием набил на его лобешнике татуировку с этим титулом, чтобы носил до конца жизни, как клеймо. Одна его русская подруга называет таких, как Лестер «бандитская рожа». Лестер. Ноа вновь непроизвольно проговаривает это имя в мыслях с, как он надеется, равнодушием, но терпит фиаско. Его имя слишком мягкое, какое-то по-невинному шальное, словно максимум преступлений, на которые способны эти всякие Лестеры — это лапать чужие вещи, проливать на себя чай по неосторожности и туалетный юмор. «Да что ты вообще о нём знаешь?» — мелькает на краю сознания мысль. Скудная информация из досье? Фото? Записи с камер видеонаблюдения, где он уходит в закат, вальяжно покуривая сигарету? Ноа не знает, почему думает об этом, почему его одержимость приобретает более насыщенные оттенки, словно нацепляя на себя свой истинный, более глубинный облик. Он останавливается, прикрыв глаза на секунду. Ошибка. Перед глазами вновь знакомое лицо — дерзкое, живое, с тем самым пронзительным взглядом, будто охотник здесь далеко не Ноа. — Проклятье, — выдыхает он в тишину, словно звучание собственного голоса помогает оставаться в этой холодной, пропахшей сыростью реальности. Глаза смотрят в пол и вдруг вылавливают слабый проблеск света из-под одной из дверей. Солнце заходит с противоположной стороны, значит, это не закатный луч, а... тусклый свет лампы? Неужели нашёл? Поддавшись импульсу, Ноа привычным движением тянется к переносице, чтобы поправить очки, но в последний момент вспоминает, что надел линзы, — мало ли по морде придётся получать. Застывает посреди коридора в тревожном предвкушении, дотрагиваясь до кобуры. Если «сердце» картеля действительно за этой дверью, он его вырвет. Даже если придётся пережить встречу с дьяволом. Даже если воочию взгляд оливковых глаз не столько непереносим, сколько дьявольски выразителен. Ещё немного, и я выкину тебя из головы. Ноа осторожно толкает дверь плечом, держа пистолет наготове. Под потолком, едва покачиваясь из стороны в сторону, действительно горит лампочка, посередине — обшарпанный стол и пара стульев. Небольшое помещение могло быть как переговорной, так и комнатой пыток — иначе как объяснить запёкшуюся на полу бордовую лужу? Он бегло осматривается по сторонам, за спиной надрывно скрипит дверь, словно ржавые петли не открывали десятилетиями, и только Ноа собирается обернуться, как в затылок упирается холодное дуло оружия. Скотство. — Выглядишь уставшим, агент, — низкий, обманчиво тёплый голос раздаётся позади, и Ноа не нужно гадать, чтобы понять, кому он принадлежит. Он ненадолго прикрывает веки, осознавая оплошность, но не позволяет себе удариться в самобичевание. Медленно поднимает руки, крепко сжимая рукоять, и, стараясь не делать резких движений, оборачивается. Внутри всё сжимается, слова застревают в горле, но не от страха, а злости на самого себя. От того, что если он будет продолжать действовать неосторожно, то может проиграть. — Я надеялся на более... радушный приём, — цедит Ноа сквозь зубы, поднимая взгляд. С небрежно взлохмаченными волосами и изогнутой улыбкой на губах перед ним стоит Лестер. Тычет в его лицо пушкой с показательно скучающим выражением лица, будто он хозяин не только этого места, но и затянувшейся между ними игры. Прямой, почти дикий взгляд — в точности как на фото, только живее. Опаснее. Выжидая момент, Ноа не сдвигается с места, рассматривая это паскудное лицо, которое не давало ему покоя даже во снах. Сжимающие оружие пальцы напрягаются, он внимательно отслеживает каждое движение Лестера, каждый взгляд, вдох. И начинает готовиться. — А ты не дури и, быть может, я организую тебе весьма милосердный уход. Забавляется, скотина такая. На его лице читается такое маниакальное удовольствие от ситуации, что по позвоночнику пробегает дрожь. Но Ноа напоминает себе, что он — агент ФБР и надёжный специалист, которому поручили дело, о котором галдят на экранах последний год, а не одна из шестёрок, пресмыкающихся перед этой малолеткой. Раз он уже здесь, то просто обязан довести его до конца. Ноа хочет было сказать что-то язвительное в ответ, но решает не разыгрывать спектакль, коротко улыбнувшись и для вида разжав пальцы на рукояти. Взгляд Лестера непроизвольно отслеживает это движение, и уже в следующее мгновенье Ноа перехватывает его руку с зажатой пушкой. Чёткий, натренированный годами выпад, и удар — резкий, сильный, выверенный. Оружие падает на пол, пальцы вцепляются в ворот футболки, и Ноа наносит удар за ударом так, будто кто-то сорвал стоп-кран. Вот только Лестер не уступает. Он быстро выпрямляется и ловко ускользает, словно предугадывает его движения. Что странно — он почти не ударяет его в ответ, и только в момент, когда Ноа направляет пистолет в его ногу, мощный удар приходится прямо в центр живота, заставляя болезненно согнуться. Вот же сильный уёбок. Один шаг, второй — и Лестер уже придавливает его своим весом к полу, усмехаясь окровавленными зубами. Грубые пальцы ползут по шее, из-за чего Ноа вздрагивает всем телом. Лестер либо начнёт душить его, либо приложит затылком о твёрдую поверхность, и тогда беды точно не миновать. Ещё и тяжёлый, собака. Руки сжимаются на шее, большие пальцы давят на кадык, но будто не стремятся убить. Скорее, играются, как с пойманной в капкан жертвой. Но Ноа решает не возводить в абсолют собственные надежды и не тратить слишком много сил за зря. Рука слепо нашаривает брошенный в стороне пистолет, Ноа действует быстро. Размах. Удар тяжёлым металлом проходится прямо по ровному носу. Одно ловкое движение, и уже в следующее мгновенье Ноа упирается коленом в его грудь, почти сидя на Лестере верхом и целясь дулом ему меж бровей. — Чёрт... — выдыхает Лестер полустоном, но несмотря на боль — улыбается. — Я думал, ты более щуплый. В воздухе висит аромат крови и пыли. Ноа тяжело дышит, сильнее давит коленом на вздымающуюся грудную клетку — ровно на то место, где сердце отбивает неторопливые удары, будто Лестера совсем не тревожит его невыгодное положение. Игнорируя издёвку, Ноа наклоняется ближе и выплёвывает с презрением: — Я больше не собираюсь тратить ни грамма времени на ублюдка вроде тебя, поэтому предлагаю тебе два варианта: либо ты как миленький выкладываешь все карты на стол и едешь со мной в отделение, либо я простреливаю тебе колени и добиваюсь признания иными способами. Лестер молчит некоторое время. Внимательный, цепкий взгляд скользит по его лицу, но в нём не видно страха — лишь изучающий, почти восхищённый интерес. — Такой методичный, — тихо произносит он. — Мне нравится, как ты продолжаешь верить в то, что всё ещё держишь ситуацию под контролем. Ноа раздражённо смещает колено, надавливая на яремную впадину и заставляя Лестера втянуть воздух сквозь зубы. — Я умею быть очень терпеливым, но не обязан делать это. — Да-да, не сомневаюсь, — улыбается Лестер, склоняя голову вбок. — Уверен, в тебе кроется ещё много талантов, но сейчас... позволь мне утолить свой интерес, — он вновь разглядывает его лицо, скользит от глаз к губам и ниже. — Ты правда думаешь, что я бы привёл тебя сюда, если бы сам не хотел, чтобы ты оказался здесь, со мной? Вот так близко? Его тон словно подчёркивает их компрометирующую позу, и Ноа машинально сдвигается назад, но наглые ладони Лестера вдруг хватают его за бёдра, удерживая на месте. Он не пытается подняться или атаковать, — просто смотрит этим своим надменным взглядом, от которого у Ноа дёргаются желваки. Он почти уговаривает себя: просто поддайся этому глупому блефу. Тяжело, но с вероятностью 85% — эффективно. Просто Ноа чертовски заебался и хочет положить этому делу конец, но, кажется, придётся выиграть у судьбы ещё немного времени. Даже если придётся поддерживать с этим индюком разговор. — Знаешь, — почти мурлычет Лестер, не отпуская его бёдер. — Я ждал, когда ты придёшь. Не ФБР, не отряд, а именно ты, — он подтягивает Ноа чуть ближе, почти неощутимо, но сквозь плотную ткань джинсов он чувствует, насколько у Лестера горячие ладони. — Потому что признайся, Ноа, ты уже давно перестал смотреть на моё дело, как на отчёт. — Что ты несё... — Ты так долго и упорно гоняешься за мной, — Лестер прикусывает нижнюю губу, не сводя взгляда, — Что я начал гадать... кого именно ты пытаешься заманить в ловушку? Меня? — Оперевшись на локти, он приподнимается и почти касается губами дула. — Или ту версию себя, которую отчаянно ко мне тянет? Вы посмотрите на это самомнение! Ноа едва не давится воздухом от возмущения, удивляясь масштабам напыщенности этого мерзавца. И даже утыкающейся в лицо пушки не боится. Неужели думает, что Ноа не выстрелит? Да он бы с удовольствием сделал это ещё во время их потасовки, вот только без неопровержимых доказательств дело не будет считаться закрытым, а его профессиональные навыки поставят под сомнение из-за самодеятельности. Хотя последнее с большей вероятностью случится и так, даже если он за шкирку притащит живого Лестера в отделение. Психологическое состояние Ноа сейчас балансирует где-то на грани истерики и непредвиденного убийства — настолько он устал. От внезапных выходок, манипуляций, пущенной в глаза пыли. Всё, до чего дотрагивается этот человек, рушится на глазах. Люди, с которыми он имеет дело, тонут в омуте зависимости и отчаяния. Лжец, провокатор, преступник. Возомнивший о себе невесть что мальчишка, ощутивший вкус богатства и власти. И Ноа вдруг настигает пугающее понимание: Лестер на самом деле чувствует, куда надавить, чтобы то, что тщательно скрывалось от посторонних глаз, всплыло наружу. Ведь он, сам того не осознавая, стал заложником игры, из которой выжившим выйдет только один. А играет Лестер грязно. Особенно сейчас, когда, заметив его короткую заминку, он приоткрывает рот и медленно проводит языком по дулу — горячо, влажно, с наигранным благоговением. Ноа цепенеет мгновенно, отслеживая движение языка по стволу, и с ужасом осознаёт, что не может пошевелить рукой. Взгляд Лестера — пронзительный, с чуть прикрытыми веками — устремлён прямо на него. В нём — вызов, чистая провокация, на которую Ноа слепо ведётся. Всё тело будто начинает коротить. Грудная клетка вздымается чаще, чем должна бы, и только Ноа находит в себе силы отдёрнуть руку, как влажные губы обхватывают ствол полностью. Лестер двигает головой, насаживаясь с таким удовольствием, словно ему в лицо тычут любимой сладостью. Пистолет блестит от слюны, длинные пальцы сжимают бёдра, удерживая на месте, но Ноа не находит в себе смелости нажать на курок, и лишь выдыхает хриплое: — Ты ебанутый. Оторвавшись от своего дела с влажным причмокиванием, Лестер едва дёргает уголками губ, словно сдерживая улыбку. Потом он резко поднимает корпус, и прежде чем Ноа успевает среагировать, рука Лестера хватается за его запястье, сбивая прицел и тут же заламывая руку за спину. Пистолет с громким звоном падает на пол, Ноа дёргается в сильном захвате и вдруг распахивает глаза в изумлении. Из-за неожиданной смены позы он сполз прямиком на крепкий, отчётливо выпирающий из-под плотной ткани джинсов стояк. Блядство. Этот поехавший ещё и грёбаный извращенец. — Да ты залип, агент, — тихо посмеивается Лестер ему на ухо. Ноа безрезультатно дёргает заломленными руками и злобно шипит: — Тебя нужно садить не за решётку, а в дурку. Он хочет было сказать что-то ещё, но Лестер вдруг поднимает руку и медленно проводит тем же стволом по его щеке, заставляя вздрогнуть от ощущения холодного металла на коже. Шепчет почти ласково: — Сколько угодно строй из себя закон, — дуло обводит губы, уходит ниже, очерчивая линию челюсти, скользит по горлу и останавливается на яремной впадине, надавливая. — Но ты уже здесь, Ноа. Без приказа и подстраховки, — после дуло обрисовывает контур под рёбрами, и Ноа чувствует, как мышцы непроизвольно сокращаются. — Проведём исповедь? Расскажешь, насколько чисты твои помыслы? Дыхание губы в губы, утыкающийся меж рёбер ствол, запах пота и крови, адреналин, твёрдый член под задницей — Ноа осознаёт, что забывает глотать воздух, ломаясь под весом обстоятельств, в которые загнал себя сам. Страх неожиданно отступает, освобождая место чему-то новому, глубоко зарытому и такому неправильному, что становится тошно от самого себя. Потому что сейчас Ноа решает не прятаться, а прислушаться к внутреннему голосу, который подсказывает ему, что искать выход он не так уж сильно и хочет. А ведь он догадывался, что это ловушка. Чёрт, всё кричало об этом. Слишком «случайный» наводчик, ни одного рапорта, ни одной сверки — просто вброшенные координаты, как будто кто-то хотел быть найденным. А Ноа хотел быть втянутым в этот порочный круг, в котором они с жертвой меняются ролями. Потому что его одержимость давно стала личной, отодвинув протокол на задний план. А Лестер... Он не только знал, но и наблюдал. Его не пугала охота — он развлекался, манипулировал уликами и Ноа, как полюбившейся игрушкой. И от осознания правды Ноа чувствует себя униженным и... взбудораженным? Неожиданно Лестер расслабляет хватку и вкладывает в его ладонь пушку. Рассматривает его лицо внимательно, почти нежно, и спрашивает: — Предлагаю заключить сделку. — Пошёл к чёрту. На самом деле Ноа говорит это исключительно из-за того, чтобы сохранить хоть какие-то остатки гордости. В мыслях он сотню раз согласен на любое предложение этого дьявола. Который, в прочем-то, на его выпад не реагирует, продолжая: — В твоём распоряжении вся фабрика. Ходи, исследуй, ищи доказательства. Я не буду тебе препятствовать. Но... — его хитрая улыбка не предвещает ничего хорошего. — Я буду охотиться. Ноа напряжённо разглядывает его лицо, но в глазах Лестера искреннее, почти детское веселье, словно он действительно играет и плевать хотел на возможные последствия. Почувствовав, как хватка окончательно ослабла, Ноа резко отодвигается от него и поднимается на негнущихся ногах. На всякий случай держит пушку наготове, потому что в эту дурную рыжую голову может взбрести всё что угодно в самый неожиданный момент. Вдруг Ноа нервно усмехается. — И ты хочешь сказать, что вот так просто меня отпустишь? — Конечно. Я честно выполню условия сделки, — Лестер поднимается следом, одаривая его нечитаемым взглядом. — Но если я поймаю тебя... убью, — Ноа не успевает возразить, как Лестер добивает его: — Или трахну. Едва не подавившись воздухом, Ноа отшатывается от него, как от огня. Ладони вмиг запотевают, пистолет едва не выскальзывает из рук, но самое паршивое — он почти говорит «да». Вот так просто готов переквалифицироваться из агента ФБР в подстилку главы наркокортеля. И почему ему кажется, что сейчас он делает самый ответственный выбор за всю жизнь? Этот выблядок забрался слишком глубоко. — Что, если я откажусь? — Ноа тихо гордится тем, что его голос не ломается. — О, тогда можем перейти от боя к сексу прямо сейчас. Или от боя к убийству, — Лестер делает угрожающий шаг вперёд. Взгляд меняется: вот сейчас он не шутит. — Но я не отпущу тебя, Ноа. Не в этот раз. Он хочет возмутиться, но язык прилипает к нёбу. Дёргает рукой, ярко визуализируя в голове картину, где у Лестера во лбу красуется дырка, но в последний момент лишь сильнее сжимает пальцы на рукояти. Этот конченный псих любит красиво упаковывать зверство, а Ноа на эту обёртку ведётся почти фанатично, неосознанно пренебрегая вариантом отказа. А Лестер лишь стоит и по-дурацки лыбится, ожидая его вердикт. Чёрт. Он остаётся в выигрыше только в том случае, если осмеливается спустить курок. Вот только Ноа — бесхребетная тряпка, которая зачем-то идёт на поводу у своих... желаний? Он делает уверенный шаг в сторону выхода, всматриваясь в глубину мрачного здания за пределами комнаты. Мерцающая лампа поддерживающе подмигивает ему вслед, но с прозвучавшим за спиной голосом Лестера пропадают все внешние звуки: — У тебя будет полчаса. Сейчас я отсчитываю минуту, — покопавшись в наручных часах, он ставит таймер. — И Ноа... лучше спрячься, как следует. Выйдя в коридор, он слышит тихое «один, два, три» и на мгновенье застывает на месте. Он действительно пошёл на это? На самом деле будет играть в прятки с этим психом? Ноа гложут сомнения, разочарование в себе, ненависть к человеку, с которым его поневоле связала судьба. Но выбор сделан — назад пути нет. Поэтому, когда он слышит «двадцать» — срывается с места. Бежит на автопилоте. Останавливается у развилки, думает секунду — идти на второй этаж или выйти в левое крыло через швейную зону. Выбирает второе. Мимо проносится тот же ряд разбитых швейных машин, под ботинками шуршат обломки. Сердце стучит громко, беспокойно, и он не знает, от чего сильнее — от страха быть пойманным или... от грёбаного желания. Сосредоточься. Швейная фабрика была небольшим кирпичным зданием — старым, с частично заваленными выходами. Сейчас же оно казалось огромным, устрашающим, с притаившимися в углах тенями, могильный холод которых заставлял кожу покрываться мурашками. Ноа пробегает через фойе, на мгновенье остановив взгляд на выходе, словно давая себе последний шанс отступить, но не даёт этой мысли соблазнить себя. Может он и отчаявшийся придурок, но точно не трус. В левом крыле — офисные помещения. Штукатурка осыпается с потолков, мебель перевёрнута, будто здесь уже кто-то что-то разъярённо искал. По полу разбросаны пожелтевшие папки с документами, Ноа машинально опускается возле одной и цепляется за упаковочный лист. На которой стоит дата прошлого месяца. И ничего, что фабрика закрылась пятнадцать лет назад. Если этот идиот хотел оставить качественную подделку, как отвлекающий манёвр, то мог попробовать хоть немного пораскинуть мозгами. — Я слышал твой тяжёлый вздох. — Голос Лестера доносится издалека, заставляя Ноа поспешно подняться с места. — Так и знал, что ты сразу полезешь к бумажкам. Собрался искать правду среди мусора? Ноа чувствует, как по телу пробегает волна злости. Лестер не просто играется с ним. Он ведёт его по тому направлению, который будет выгоден ему, который он возвёл исключительно ради Ноа. Он испуганно думает, что Лестер успел изучить его до каждой последней мысли. Тяжело прятаться от человека, который предугадывает каждый твой шаг. В тишине скрипят половицы. Ноа разворачивается и бежит вглубь этажа. По бокам от него — развешенные огрызки одежды, пропахшие сыростью настолько, что если сделать полноценный вдох, то можно сразу же разразиться кашлем. Он задерживает дыхание и проскакивает между ними, вглядываясь в полумрак. Адреналин посылает ему слуховые галлюцинации — Ноа слышит стук тяжёлых ботинок так отчётливо, словно Лестер находится всего в паре метрах от него. Он оборачивается, но никого за собой не видит. Зато чувствует: Лестер близко. Коридор кажется нескончаемым, и в какой-то миг Ноа начинает верить в то, что тьма либо вот-вот поглотит его, либо заведёт в тупик. — Тебе нравится, когда тебя загоняют в угол? — Снова этот раздражающе весёлый голос. Слишком близко. — Так и скажи, что хочешь быть добычей. — Пауза, и сказанное на выдохе: — Моей. Сердце Ноа сбивается с ритма — и это не от бега. Он медленно выдыхает, прикрыв веки, будто от этого правда перестанет быть собой. Внутри зудит знакомое чувство — то самое, которое он так долго гнал, пряча его за маской ярости и долга. И он честно не вспомнит, в какой момент позволил этим словам стать такой неправильной, режущий правдой. Отгоняя мысли, Ноа срывается вниз по лестнице — прямиком в подвал. Стоящий в помещении запах сразу заполняет лёгкие — смесь химии, холода и затхлого воздуха. Ноа светит фонариком себе под ноги, кривясь от противного скрипа ступеней. Луч света выхватывает провода, пустые бутылки, набитые мешки, и Ноа ненадолго останавливается возле одного — просто чтобы отмести предположения о возможном содержимом. Слабо пинает — ботинок натыкается на что-то твёрдое, но то оказывается лишь грудой ржавого металла. — Холодно, агент, — тихо, почти ласково доносится сверху. Подсказка, больше похожая на издёвку, бьёт по самолюбию, но Ноа в ответ лишь рычит сквозь зубы и выключает фонарик. Ориентируясь в полумраке наугад, он устремляется влево. На первый взгляд угадывает с направлением — впереди очередной тёмный коридор. Вот только бежит Ноа от силы секунд пять: подвал оказывается тупиком. Ощупывает пространство слева — голая стена. Справа — железная дверь, ручка которой ни в какую не поддаётся. Дальше идти некуда — только назад. Шумное дыхание рвётся из груди. Ноа застывает, пытаясь усмирить панику, и решает затаиться в тени, стискивая в пальцах оружие. Он успел выключить фонарик, Лестер не должен был отследить его направление. Но тут... громкий хлопок. Выстрел. Пуля врезается в стену напротив, выбивая из неё кусок штукатурки. Ноа рефлекторно вжимается в стену, слыша неистовую долбёжку сердца под рёбрами. Вот же мудень! Они так не договаривались! — Ты же не думал, что я дам тебе расслабиться? — Голос Лестера также звучит сверху. Он специально не спустился и выстрелил оттуда — просто ради шоу. Ноа действует инстинктивно: пальцы сжимают курок, и звучит ответный выстрел. Вот бы пуля прилетела ублюдку прямо в глаз. Но он слышит лишь металлический звон, словно та врезалась в перила. В то же время в голове водоворотом крутятся мысли: куда бежать? Где прятаться? Как, блять, выйти из этого здания живым? — Давай, Ноа, — на лестнице раздаются тяжелые шаги. — Покажи мне, как ты теряешь контроль. Ноа вертит головой по сторонам, словно в густой темноте действительно есть хоть какой-то выход. Сердце ускоряется с каждым шагом Лестера, рука с зажатым оружием трясётся, но его вдруг посещает единственная идея побега, которая, возможно, не увенчается успехом. Нашарив рукой тяжёлый замок на двери, он наугад стреляет в него. Один раз. Второй. Третий. С четвёртым хлопком раздаётся шум ударившегося об пол железа. А помимо этого — ускорившиеся шаги со стороны лестницы. Твою мать. Твою мать. Твою мать. Не медли — ориентируйся. Беги. Ноа тянет ручку на себя — сука, тут от себя, — врезается в дверь плечом и заваливается внутрь. Каждое движение — рваное, быстрое, на чистых инстинктах. Он вновь срывается с места, ныряя между обломков и мусора. Чудо, что в глухой темноте он не споткнулся и не расшиб себе голову. Виднеющийся впереди свет выглядит, как спасение. Ноги несут его к нему, каждый шаг отзывается эхом в ушах, а грудь начинает греть надежда: может, там он найдёт то, что ему нужно? Или же именно там всё закончится. Не дай этому случиться. Помещение оказывается раскройным цехом. Всё вокруг завалено тканью, и Ноа в последний момент замечает под ногами сгнившие рулоны, едва не спотыкаясь. Он захлопывает за собой дверь, подпирая её тяжелой тумбой, и затаивается. В этот же момент в неё начинают яростно долбить. Ноа не останавливается надолго. Бежит дальше уже без такой явной опаски, следуя расположению мигающих люминесцентных ламп. Вот сейчас он уверен в том, что находится на правильном пути. Не зря ведь именно эта часть здания снабжается энергией. Долбёжка в дверь прекращается, и Ноа не знает, хороший ли это знак. Сколько прошло времени? Как долго он ещё будет бегать по этому сраному заводу в поисках улик, которые всё больше и больше кажутся ему ненастоящими? Грёбаный Лестер. Водит его за нос, как последнего идиота, а Ноа на это слепо ведётся. Как последний идиот. Или как человек, который слишком долго был одинок. У него нет времени и моральных сил на осознание собственной идентичности и копание в травмах прошлого, из-за которых он пришёл к тому, что имеет, поэтому Ноа сосредотачивается на пространстве вокруг, отметая любую лишнюю мысль. Пробегая через весь раскройный цех, он задыхается от нехватки воздуха, но не останавливается. Если позволит себе хотя бы секунд десять отдыха, точно не сможет идти дальше. Заходящееся в адреналине сердце не выдержит таких резких скачков. После завершения дела он точно бросит курить. У развилки Ноа оглядывается по сторонам. Справа — кромешная тьма, но даже сквозь неё он различает очертания ведущей наверх лестницы. Кажется, он сделал круг. Ноа задумывается на мгновение: с одной стороны Лестеру вполне могло взбрести в голову обойти всю фабрику, чтобы словить его здесь. С другой же — это риск, так как на небольшой промежуток времени он бы потерял Ноа из виду. Сам Ноа не идиот — ну, почти — и рисковать не собирается, поэтому шагает по тому же направлению мигающих ламп. И останавливается в тупике. На этот раз без каких-либо дверей или других возможных выходов — просто еле освещаемое помещение, размером примерно пятьдесят квадратов. Единственная привлёкшая его внимание вещь — проход, отделённый простынёй из старой брезентовой ткани. За ней слышится ровное гудение, и Ноа шагает вперёд так тихо, словно любым лишним звуком боится спугнуть то, что ожидает его в этой потайной комнате. Резким движением он отодвигает ткань в сторону и пробегается взглядом по открывшейся картине. В углу небрежной кучей свалены небольшие коробки с разным содержимым: две из них доверху забиты стопкой бумаг, в другой скомкана старая видавшая виды одежда, а из последней... торчит винтовка. Его глаза загораются при виде долгожданной находки, рука не глядя тянется во внутренний карман куртки за телефоном, но тут внимание привлекает противоположная стена. Ноа чувствует, как подкашиваются колени. Тяжёлыми шагами он плетётся в эту часть комнаты, отпинывает деревянную табуретку и опирается ладонями о край стола, неверящим взглядом рассматривая перекидную доску, на которой развешано что-то наподобие коллажа. На закрепленных кнопками фотографиях был изображён сам Ноа. Снимок из кофейни напротив отдела, с рабочей парковки, кадр, где он сидит в машине, задумчиво вглядываясь в телефон. В нижнем углу — распечатки из его отчётов, скриншоты сообщений, схемы маршрутов, а на каждом из них — даты, время и исписанные пометками разноцветные стикеры. Ноа забывает моргать, машинально потирая вмиг вспотевшую ладонь о джинсы. Осознание обрушивается с такой силой, словно прямиком с неба на него свалился рояль: Лестер не просто наблюдал за ним. Блядь, он сталкерил его. Прямо перед Ноа находится доска не только с его же расследованием, но и детальный, внимательный, нездорово заботливый контроль над его жизнью, будто Лестеру было важно зафиксировать каждый его шаг в одну толстую папку. Ноа не знает, сколько времени стоит перед этим полотном собственного провала без единой мысли в голове, и лишь когда из темноты раздаётся голос — знакомый, непривычно мягкий, — вспоминает, что находится в этом здании не один. — Ты так красив на этих фотографиях, — говорит Лестер издалека, но Ноа кажется, что он шепчет прямо ему на ухо. — Особенно когда думаешь, что тебя никто не видит. Ноа стискивает зубы до противного скрипа, но внятный ответ так и не выходит. В один миг все правила и установленные в голове предрассудки перестают иметь смысл, теряясь в водовороте этого обжигающего, запретного влечения к тому, от чего он должен спасать других. Но так сильно не хочет спасать самого себя. Это глупо, непрофессионально и так сильно на него не похоже, что становится противно от самого себя. Вот только факты повторяют ему: «смотри, какое значение ты имеешь, насколько глубока обсессия того, от кого ты сам стал зависим. Вы такие разные, но настолько похожи, что становится смешно. Не этого ли ты хотел, агент?» — Это безумие... — только и может прошептать Ноа, дрожащими пальцами цепляя стикер с фото, где он, ни о чем не догадываясь, дремлет на водительском сидении. И Ноа вспоминает, что это был за день. Двадцать пятый час нахождения в отделении, долгий допрос ублюдка вдвое больше него, об лицо которого Ноа разбил себе костяшки в порыве гнева. Он тогда поспал в машине от силы часа три, и снова вернулся в отделение. Взгляд падает на зажатый в пальцах розовый стикер, на котором размашистым почерком красовалась надпись: «Хочу услышать, как он дышит, когда я рядом.» Ноа моргает. Рука начинает дрожать сильнее, но вместо того, чтобы собрать улики и арестовать Лестера, он осторожно крепит бумажку на то же место, откуда взял её. Собирает в кучу остатки здравого рассудка, иступлено напоминая себе об изначальной цели, но все мысли о долге проносятся мимо. Ноа шокирован настолько, что буквально прирастает к полу, не сразу замечая, как шеи касается горячее дыхание. — Скажи мне, Ноа, — шепчет Лестер на выдохе, заставляя волосы на загривке встать дыбом, — Это то, что ты искал? Ноа сглатывает шумно, не оборачиваясь. Потому что знает, что если сделает это — всё рухнет. — Ты не просто игрался с расследованием, — игнорирует он вопрос. — Ты следил за мной, как чёртов психопат. — Я восхищался, — поправляет Лестер. — Твоим стремлением, отдачей этому делу, тем, сколько себя ты в него вложил, — его голос становится ещё тише, словно тот звучит в голове, — И тем, как педантично ты изучал моё досье: в кабинете, кафе, машине, собственной кровати. Бьюсь об заклад, ты можешь с закрытыми глазами ткнуть в эту дурацкую бумажку пальцем и сказать, в какое именно слово попал. Блядство. Так и есть. Ноа вздрагивает, чувствуя, как тяжёлая ладонь Лестера дотрагивается до его плеча, но не давяще, а словно... искушающе. — Я арестую тебя. — Хорошо. — Добьюсь того, что ты просидишь в камере до конца своих дней. — Хорошо. — Превращу твою жизнь в ад так же, как ты это сделал с моей. — Хо-ро-шо. Лёгкое, ненапористое движение, и рука Лестера ползёт дальше — туда, где Ноа должен наконец остановить его, для полноты картины огрев прикладом по голове. Он ведь должен… Но тело не слушается, и Ноа может лишь задержать дыхание, испустив судорожный выдох. Пальцы Лестера, дрожащие от сдерживаемого импульса, слабо смыкаются на шее. — Только ответь мне, Ноа. Чего ты хочешь на самом деле? Поймать меня? — Горячие губы едва касаются мочки, и Ноа непроизвольно откидывает голову. — Или чтобы я взял тебя? Воздух в помещении сгущается. Ноа прикрывает глаза, чувствуя, как горит шея от прикосновения горячей ладони, и пытается собрать в кучу остатки выдержки, делая долгий, мучительный вдох. Сосредоточиться на чувстве долга не выходит, нахождение поблизости Лестера слишком неприемлемое, слишком реальное, слишком пьянящее, а сам Ноа слишком сбит с толку, чтобы с достоинством бороться против зудящих в груди желаний, которые вызывает в нём стоящий за спиной человек. Он не находит, что сказать, потому что по его реакции ответ более чем очевиден. Он не сопротивляется Лестеру не потому что боится его, а потому что хочет увидеть, на что ещё он способен. Насколько разрушительна и фундаментальна в масштабе его одержимость, и почему именно Ноа стал её центром. Где-то рядом раздаётся едва уловимый пищащий звук. Ноа вздрагивает, словно выходя из оцепенения. — Время вышло, — спокойно говорит Лестер без привычной усмешки или злорадства в голосе. Пальцы с нажимом гладят его шею, будто спрашивая: «ну что, готов сделать выбор?». Вот только выбор, кажется, был сделан ещё в тот миг, когда Ноа переступил порог этого здания. Он понимает, что финальный ход игры был предрешён, но так отчаянно и безуспешно продолжает бороться. — Ты мог поступить иначе. Или сбежать, — продолжает говорить Лестер, ведя кончиками пальцев по линии его челюсти. — Но решил остаться. Сердито выдохнув, Ноа вцепляется в его запястье, разрывая прикосновение, и оборачивается. Хочет оттолкнуть, но рука зависает в воздухе, и с губ слетает лишь раздражённое: — Я остался, чтобы поймать тебя, — звучит надломленно, даже жалко. — А я затеял это, чтобы увидеть, как ты ломаешься. Ноа мечется, как загнанный в клетке зверь, а прямой, удовлетворённый взгляд Лестера напротив лишь подтверждает, что то, что он так старательно прятал, начинает вытекать наружу. Лестер нависает ближе, и он чувствует его горячее, спокойное, словно проникающее под кожу дыхание. В горле плотным комом встаёт стыд — от того, как близок был к нему Лестер, и насколько эти затаившиеся чувства оказались правдой. И от того, насколько сильно Ноа хотел, чтобы его сломали. Собственное бессилие вдруг начинает казаться долгожданным, почти возбуждающим, а сама идея оказаться в руках того, кого он должен ненавидеть — необходимой. Пальцы Лестера зарываются в смоляные волосы и, коротко сжав, оттягивают, заставляя Ноа оголить шею и рвано выдохнуть. Зубы играючи смыкаются на пульсирующей венке, горячее дыхание пускает мурашки по позвоночнику, и Ноа осознаёт, что окончательно пропадает. — Давай, Ноа, — язык рисует влажную дорожку от кадыка до чувствительного места за ухом. — Покажи мне то, что так старательно скрывалось от чужих глаз. Лестер словно читает его изнутри, отдирая кожу слой за слоем и проникая в его сознание, как паразит, а Ноа может лишь стоять с расплавленным разумом и крепко связанными руками, не имея возможности ни выстрелить, ни оттолкнуть, ни убежать. Потому что тело давно всё решило за него. — Мы так с тобой похожи, — продолжает шептать Лестер. — Просто ты лучше притворяешься. Сейчас Ноа чувствует себя тем, кем никогда не позволял себе быть, и понимает, что, возможно, именно поэтому ненавидел Лестера всё это время. Ничего не отвечая, он хватает Лестера за ворот футболки и впивается в его губы поцелуем — резко, агрессивно, с внутренним жаром, позволяя самообладанию раствориться в этом нестерпимом влечении. Подхватывая его волну, Лестер отвечает на его напор так же голодно и жадно, и поцелуй начинает казаться грязным, неправильным — именно таким, каким он и должен быть. Ноа задыхается в поцелуе, чувствуя, как Лестер оттягивает его за волосы, напирает с сумасшествием, не давая ему вести и навязывая собственный ритм. Зубы впиваются в губы, задница ударяется о деревянную поверхность стола, и каждый атом его тела превращается в оголённый нерв. Ноа сам не замечает, как начинает скулить в его рот, чувствуя, как кожа горит адским пламенем от каждого прикосновения. Горячая ладонь Лестера пробирается под футболку, властно сжимает талию, и от каждого его действия Ноа становится всё труднее держаться на ногах. Когда Лестер на мгновенье отстраняется, между их губами тянется тонкая ниточка слюны. Смотря в карие глаза с безумным, почти исступленным вожделением, он горячо шепчет: — Как же тебя мажет, — хрипло, восхищённо. — Так хочется почувствовать себя использованным? Грязным? Жар приливает к щекам, пальцы сжимаются на чужой одежде до треска, и даже несмотря на сладкую пульсацию в паху, Ноа выдаёт ёмкое: — Отъебись. Лестер низко посмеивается и, обхватив его за челюсть своей здоровой лапищей, приподнимает, заставляя встретиться взглядами. — Ну же, прислушайся к себе, — язык вновь проходится по шее, Лестер вжимает его в столешницу сильнее, буквально поймав в ловушку. — Твои злость, сопротивление… всё это напускное. Такой сильный, правильный агент, да? Но посмотри, как ты дрожишь, когда тебя держат так крепко. Ноа чувствует, как в груди скапливается жар. Стыд, ярость, возбуждение — всё это превращается в безумный, пьянящий коктейль, от которого подкашиваются колени. Он хочет сбежать, хочет ударить Лестера, хочет… чтобы он продолжал говорить. Заметив его поплывший взгляд, Лестер усмехается, но без издёвки, а словно с пониманием. Он тянет Ноа на себя, целуя вновь, на этот раз медленнее, глубже, буквально вылизывая его рот изнутри. Стягивает с него кожанку, отбрасывая куда-то в сторону, руками забирается под футболку, поглаживая поясницу, а после смещая их на ягодицы. А Ноа становится мало. Резким движением он меняет их местами, мстительно прикусывает нижнюю губу, вызывая у Лестера первый мычащий стон, и неуверенно опускается перед ним на колени. В его голове продолжается безжалостная битва между моральными принципами и глубокими желаниями, но в этом полумраке, в окружении стен, заполненными образами одержимости, и под выворачивающим наизнанку взглядом Лестера, он вдруг ощущает себя как никогда настоящим. И его метания не остаются незамеченными. Пальцы Лестера зарываются в его чёлку и слегка тянут, заставляя посмотреть на него снизу вверх, и в таком положении Ноа чувствует себя настолько уязвимым и возбуждающе бессильным перед ним, что перед глазами начинает мутнеть. Большой палец проводит по щеке, легонько оттягивает нижнюю губу и вдруг врезается в зубы, заставляя открыть рот. Прикрыв веки, Ноа противится всего мгновенье, но, ощутив, как напряглась хватка в волосах, покорно размыкает губы. — Смотри на меня, — по шее проходится кусачий румянец, но Ноа послушно поднимает глаза. Во взгляде Лестера — восторг и нездоровое обожание, — Господи, какое же ты… блядство. Палец толкается глубже, и Ноа, не вынося этого напора, снова прикрывает глаза и низко стонет, слыша, как Лестер расстёгивает пряжку ремня. Хватается за его бёдра для опоры, но руки предательски дрожат. Он не может поверить, что действительно собирается сделать это, что позволил себе оказаться в таком положении, но понимает, что сопротивление уже бесполезно. Он слишком сгорает от желания, чтобы пойти на попятную. Лестер вытаскивает палец, размазывает влагу по призывно открытым губам, и перед лицом Ноа оказывается член — крупный, с налитой кровью головкой. Он застывает на месте — последняя крупица нерешительности связывает руки, но Лестер не даёт ей завладеть его разумом, вновь оттягивая волосы и проникновенно шепча: — Такой жалкий в своей гордости, — Ноа стискивает зубы, игнорируя пробежавший по позвоночнику ток. — И такой невероятный, когда перестаёшь лгать самому себе. Лестер направляет его голову, и от этой вопиющей наглости начинает зудеть под кожей. Ноа сдаётся — как будто у него был другой выбор — и обхватывает губами член, плавно насаживаясь. Где-то наверху шумно выдыхает Лестер, явно сдерживаясь, чтобы не начать толкаться в его глотку, и Ноа вдруг с ужасом осознаёт, что именно этого и хотел бы. Он и так опустился на самое дно, так к чему всё это притворство? Он едва пропускает член глубже и останавливается, поднимая на Лестера красноречивый взгляд. Старается не думать о том, насколько распущенно выглядит с такого ракурса, но очарованный взгляд Лестера кричит громче любых слов. — Сука… — хрипло выдыхает он, на миг отдаляя его голову и насаживая вновь, — Когда ты смотришь этим своим блядским взглядом из-под ресниц, — едва толкается глубже, заставляя Ноа сдавленно промычать, — Клянусь, в моей голове всплывают картины, о которых ты не осмелился бы даже подумать. Ноа ненавидит себя за то, что не хочет останавливать это безумие прямо сейчас, что не может контролировать нарастающее возбуждение, что позволяет Лестеру упоенно трахать себя в рот, но он лишь расслабляет горло, пропуская член глубже и тихо мыча от такого запретного удовольствия. Лестер останавливается на мгновенье, переводя дыхание. Покоящаяся на голове рука вдруг начинает перебирать волосы мягко, словно благодарно, и от этого контраста, в котором нежность и грубость сплетаются в сумасшедшем танце, становится невозможно дышать. Или это из-за того, что Ноа забывает втягивать воздух носом, сконцентрировав всё внимание на вставшем поперёк горла члене. Ноа едва выбирается из его хватки и даёт себе секундную передышку, после насаживается самостоятельно и подстраивается под заданный Лестером ритм. Слюна стекает по подбородку, в уголках глаз скапливаются слёзы, но он продолжает усердно двигать головой, будто на самом деле хочет доставить ему удовольствие, а не теряться в этом пьянящем ощущении униженности и использованности. Но Лестер вдруг отстраняет его голову, некоторое время завороженно рассматривает его затраханный вид, а после тянет к себе. Колени подкашиваются, но Лестер ловит его за талию и припирает к столу. Целует его медленно, почти целомудренно, слизывает выбившуюся слезу, параллельно расстёгивая джинсы. Ноа отворачивается, пытаясь уйти от влажных поцелуев, кажущихся такими неправильными в их ситуации, но Лестер тут же крепко хватает его за челюсть, не давая ускользнуть. — Не уйдёшь, — выдыхает он рычаще в губы. — Ты меня слюнявить собираешься или трахать? Взгляд Лестера пронзает его насквозь, он тянет за молнию на его джинсах несдержаннее, чем можно было, и, спустив их вместе с бельём, грубой хваткой сжимает твёрдый член. Прикосновение на сухую посылает лёгкий разряд боли, но Ноа лишь шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Язык твой грязный… — Лестер оставляет мстительный укус на его шее, от которого тело бьёт крупной дрожью. — Я беру так, как хочу, Ноа. Но если ты так хочешь, я могу заткнуть тебе рот снова. Только попроси. — Иди ты на… Ноа не успевает договорить — два пальца пробираются в рот, тщательно собирая изнутри влагу. Он прожигает Лестера уничтожающим взглядом, но тот на него не работает — лишь сильнее распаляет. Резким движением он разворачивает Ноа спиной к себе и давит ладонью на поясницу, заставляя прогнуться. От открытости позы у него краснеет даже задница, но он послушно выгибается, чувствуя, как влажные пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Каждое движение Лестера методичное, неспешное — не как у человека, который опьянён похотью, а как у того, кто знает, чего хочет на самом деле. И чего хочет его жертва, даже если та до последнего отказывается признавать свои желания. Тёплое дыхание обжигает затылок, влажный палец плавно входит внутрь него, и Лестер сбивчиво хрипит: — Я разберу тебя на кусочки, Ноа. А после соберу заново. По-своему. Ладонь ложится на голову, и в следующий миг Лестер прижимает его щекой к столешнице. Из груди вырывается протестующий звук, но тело реагирует ровно противоположно разуму. Ноа впивается в края стола, тихо шипит, чувствуя, как палец проникает глубже, и прогибается сильнее. Эхо голоса Лестера продолжает гулять в голове, как назойливый дьявольский шёпот, которому нужно противостоять, но которому поневоле внимаешь, поддаваясь сладкому искушению. Чувствуя, как внутрь вбиваются уже два пальца, попадая прямиком по нужной точке, Ноа понимает, что сил на сопротивление у него не осталось. Потому что этот постыдный и неправильный соблазн в лице Лестера умеет тянуть за нужные ниточки так, что в итоге начинаешь верить в то, что тьма внутри него может быть честнее, чем свет в ком-то другом. Фанатично кропя над его делом и не имеющих конца отчётами, Ноа сам не понял, как с каждым днём позволял ему проникать куда-то глубже. Это как заливать в себя дешёвый алкоголь, от которого жжёт горло и сводит желудок, но ты продолжаешь глотать его. Потому что ничто в этом мире не дарит таких чувств, как то, из-за чего потом будешь жалеть. А Ноа будет. Сегодня, завтра, через месяц, в следующем году — будет съедать себя до костей и ненавидеть. Но сейчас ему до озноба под кожей хорошо, потому что каждое действие Лестера настолько выверено и систематично, словно он на самом деле собирается разобрать Ноа на кусочки. И на какой-то миг Ноа даже позволяет себе отпустить стыд и окончательно отдаться во власть блуждающим по телу рукам. А руки Лестера знают, что делают. Пока одна кисть продолжает толкаться в него со сносящей голову точностью, вторая задирает футболку, гладит по спине, с нажимом приходясь по позвонкам и пуская тревожные мурашки. Ноа ощущает вес его тела на себе и машинально откидывает голову. — Родинки твои красивые... — шепчет Лестер в его спину, покрывая поцелуями лопатки. — Одного жалкого часа не хватит, чтобы изучить твоё тело и насытиться им сполна. Ноа низко стонет, не разрешая себе окончательно потеряться в этом сладостном шёпоте, но Лестер не собирается давать ему поблажек. — Громче, Ноа, — его приказ сопровождается особенно глубоким толчком, из-за которого содрогается всё тело. — Мы здесь одни. Никто кроме меня тебя не услышит. Остатки гордости едва на сгорают, но Ноа заставляет себя выдавить хриплое: — Прекрати. — Не нужно этого умоляющего тона, — тихо усмехается Лестер. — Или я войду во вкус. Угроза, прозвучавшая, как обещание, вдруг вызывает на лице Ноа улыбку. Он немного поворачивается, пытаясь выловить Лестера взглядом, но в глазах плывёт. Говорит едва слышно: — Только и можешь, что красиво пиздеть. Секундная тишина, и на его ягодицу обрушивается сильный, звонкий шлепок. И вот тогда Ноа не сдерживается — стонет в голос, чувствуя, как из-за удара пальцы внутри него смещаются, посылая по позвоночнику яркий, почти дикий импульс. Лестер немного отстраняется, и сквозь звон в ушах Ноа улавливает неразборчивое шуршание. Кажется, он распаковывает презерватив. Просто супер. У этого придурка изначально было всё распланировано. Обхватив пальцами шею, Лестер заставляет его слегка приподняться. Оставляет на задней стороне собственнический укус, дразняще водя членом по сжатому кольцу мышц. Ноа сам не замечает, как начинает елозить тазом, желая насадиться самостоятельно, но ладонь Лестера вновь ударяет его по ягодице — ровно по тому же месту. Чёрт. На ней точно останется яркий след. — Я понял, что ты любишь по-плохому, — проговаривает он низко, сжимая пальцы на шее. — И кто я такой, чтобы идти против твоих желаний? В голове мгновенно всплывает осознание — ему пиздец. И в эту же секунду в него входит член — стремительно, ярко, практически на всю глубину. Ноа издаёт звук, которого сам от себя не ожидал. Что-то между звонким стоном и полусмешком. Слом. И Лестер не даёт ему ни секунды передышки — сразу же начинает двигаться в нём глубоко, на грани боли, но именно эта грань делает происходящее как никогда реальным. Тем, что Ноа было необходимо. Ладонь Лестера крепко обхватывает его бедро, удерживая на месте, пальцы второй руки то сжимают шею, перекрывая кислород, то играются в волосах, приводя их в окончательный беспорядок. Казалось, Лестер хочет дотянуться до каждого участка его тела в один момент, но ему не хватает рук. От этого внутреннего голода, словно не знающего насыщения, у Ноа внутри взрываются фейерверки, — настолько давно он не чувствовал себя таким желанным и настоящим. Он прикрывает веки, растворяясь в этом полном греха полумраке, и подмахивает бёдрами в такт движениям, глухо выстанывая его имя, пока Лестер шепчет ему на ухо что-то грязное, насмешливое, восхищённое — всё сразу: — Вот так. Хороший мальчик, — поцелуй между лопаток, дальше — в торчащий у загривка позвонок и за ухом, где кожа особенно тонкая. — Моя слабость. Единственный, перед кем я не смог устоять. Тело реагирует на его слова без остатка, отзываясь несдержанными стонами. Они могут быть ложью, могут быть перевозбуждённым бредом, но звучат слишком откровенно, чтобы сопротивляться им. Каждое проникает слишком глубоко под кожу, словно прожигая её изнутри, оставляя после себя только это нестерпимое желание, от которого начинает кружиться голова. Ноа не выдерживает этого напора и, чувствуя, как темнеет в глазах от беспорядочных толчков, ложится на стол, цепляясь за его края так отчаянно, будто пытаясь не выпасть из реальности. Руки Лестера стискивают его талию, бёдра с неприличным звуком из раза в раз ударяются об ягодицы, и Ноа начинает казаться, что он может кончить только от этого ощущения полного повиновения и низкого шёпота на ухо, даже не притрагиваясь к себе. Жёсткая поверхность стола натирает лицо, контраст лёгкой боли, грубости и голоса Лестера, который продолжает шептать что-то бессвязное, дурманят так ярко, что отданное под чужой контроль тело будто становится невесомым. А когда его пальцы плотным кольцом обхватывают член, Ноа издаёт такой пошлый стон, что Лестер не сдерживает краткого: — Блять. Голова пустеет окончательно. Есть только этот нестерпимый жар под кожей, учащённый пульс, дрожащие колени и правильная хватка на члене, и Ноа отдаёт себя этому моменту без остатка: больше не сдерживает стонов, ответной реакции на прикосновения. Он даже не замечает, как заносит руку назад, зарываясь в рыжие волосы и подталкивая голову Лестера к себе. Влажные губы оставляют беспорядочные поцелуи на шее, Лестер начинает двигаться быстрее, несдержаннее, и всего несколько рваных толчков доводят Ноа до яркого, всеобъемлющего оргазма. Он едва не падает обратно, но Лестер крепко обхватывает его поперёк туловища и за считанные секунды заканчивает следом, с глухим стоном кончая глубоко внутри него. Успокоить дыхание сразу не выходит. Ноа всё ещё парит где-то за гранью этой реальности, стискиваемый чужими крепкими объятиями. Пыльно, потно, больно — эти гадкие ощущения постепенно окутывают его, но в них будто есть своя правда, возвращающая в эту комнату, наполненную запахом пороха, крови и секса. Ему страшно лень двигаться, но он всё же неловко ведёт плечом, намекая Лестеру отпустить его. Но тот или не замечает, или делает вид, потому что лишь сильнее прижимает его к себе. — Лестер, — сипит Ноа сорванным голосом, — отпусти. Он слышит шумный выдох над ухом, но Лестер всё же нехотя высвобождает его из объятий. Ноа принимается сконфужено приводить себя в порядок, не давая подбирающимся мыслям завладеть его разумом, — он обязательно подумает обо всём, но только не сейчас. Сейчас — скрыться подальше от внимательного взгляда серо-оливковых глаз, в которых читается что-то, в чём Ноа не хочет разбираться. В пояснице стреляет, стоит ему наклониться, чтобы подобрать с пола куртку. Прямо под столом — сброшенные впопыхах улики: жёсткий диск, пара фотографий, документы. Часть из них может похоронить империю. Может похоронить Лестера. Вот только Лестер не смотрит на них. Он смотрит прямо на Ноа. Делает неуверенный шаг к нему, и это так не вяжется с выстроенным в голове Ноа образом «отъявленного рецидивиста», что он теряется на миг. — Если посадишь меня за решётку, — его голос пронизан непривычным теплом, — пообещай навещать. Он шагает ещё ближе, и прежде чем Ноа успевает возразить, наклоняется к его лицу, оставляя слабый, едва ощутимый поцелуй на щеке. И почему-то от этого прикосновения бьёт такой же дрожью, как и от происходящего между ними несколькими минутами ранее безумия. — Я уйду, — добавляет Лестер у самого уха, в его голосе слышится улыбка. — Но это не значит, что я отпускаю тебя. Лестер дарит ему последний, обещающий взгляд и разворачивается. Его фигура скрывается за брезентовой простынёй, и Ноа не может отделаться от чувства, словно ему накрепко связали руки. Он остаётся один на один с любезно предоставленными доказательствами, собственным телом, которое всё ещё дрожит, висящими в воздухе словами и страшным, удушающим ощущением, что с этого момента его жизнь изменилась. Но он не может сказать — в какую сторону.