Песок и соль

пенелопа много раз убивала. любила лишь однажды. хотя, в сущности, являлось ли это любовью? она любила своего мужа, как любят доброго друга. их сын был долгом, их любовь была дружбой, но разве уж тут можно что-то поделать? когда пенелопа лежала в отведенных ей покоях глубокой ночью, она часто думала о том, что могла бы полюбить её. легко влюбиться в богиню, которая может всё, в такую сильную и уверенную, могущественную колдунью. тяжело любить. но влюбиться – легко. эта мысль крутилась в голове пенелопы, не оставляя даже во сне: золото песка сливалось с морской солью, мерцало и переливалось в свете солнца и луны. пенелопа наблюдала за цирцеей – не замыслила ли она что-то? но дни проходили мирно. команда отдыхала и набиралась сил, болезни уходили, растворяясь в благодатной атмосфере острова. однако пенелопа замечала, что взгляд янтарных глаз нередко останавливался на её фигуре, куда бы она ни шла. пенелопа любила проводить время на берегу моря – там ей казалось всё бесконечным. её жизнь, её пребывание здесь. колдунья часто предлагала свою компанию, следовала за ней, завязывала разговоры. подозрения пенелопы перетекали из одной чаши сомнений в другую. случайные – или нет? – постоянные касания; жаждущий чего-то – чего же? – взгляд. их никогда не разделяло расстояние, подобающее двум малознакомым женщинам – как только цирцея оказывалась подле пенелопы, она брала её под руку, прижимаясь всем телом. однако пенелопа всё сомневалась. сомневалась, пока наконец не устала от очевидных намёков – пенелопа не могла игнорировать взгляд, вечно алчущий взгляд, преследующий её. потому что, возвращаясь в свои покои, пенелопа смотрела в зеркало и видела тот же взгляд, когда думала о богине, ээйской колдунье. цирцее. настала ночь. солдаты разбрелись по острову, как и всегда – у каждого из них был свой угол вне дома. все они страшились оставаться в одном доме с колдуньей, которая могла с лёгкостью вновь обратить их в свиней при малейшей недовольстве. пенелопе же были отведены покои, и она не посмела отказать. её нахождение в доме хозяйки – символ доверительного отношения к цирцее, и некрасиво бы вышло пользоваться её дарами, не показав уверенности в её благонадёжности. сейчас же пенелопа распустила волосы. хитон, небрежно накинутый на обнажённое тело, грозил сползти в любое мгновение, но этого пенелопа не страшилась. ей руководило тонкое и зыбкое волнение, которое шло рука об руку с предвкушением. она ещё раз взглянула на себя в небольшое зеркальце, отложила его на стол, выдохнула и наконец выскользнула из покоев.

***

цирцея, в общем-то, особо никого и не убивала. её превращения никак не предполагали смерть – только жизнь. другую жизнь. иногда эта жизнь могла окончиться на вертеле, но разве уж тут можно что-то поделать? когда цирцея лежала в своих покоях глубокой ночью, она думала о том, что могла бы убить её. легко проткнуть такую ранимую кожу кинжалом, добраться до сердца. или отравить – способ такой же надёжный, если яд готовит цирцея. пенелопа умная, но сравнится ли это с хитростью колдовства? эта мысль не давала ей покоя. она оплетала её разум, сливаясь со всем, что касалось пенелопы. пенелопа идёт купаться? утопить её. пенелопа сидит у огня? сжечь её. но всё не то, всё не то... перед глазами возникал образ, как пальцы цирцеи тянутся к шее и сжимают её, пока цирцея нависает над ней. вскоре колдунья начала следовать за пенелопой везде. ей представлялось, как кровь тонкой струйкой потечёт из уголка чужих губ, манящих, мягких губ. собранность черт исчезнет, уступая место расслабленности, когда последние остатки жизни покинут её слабое человеческое тело, изрезанное шрамами. – пенелопа, возьми, – цирцея протягивала ей несколько плодов мушмулы. пенелопа брала и прокусывала бархатистую поверхность. цирцея наблюдала, как умиротворенно улыбается ей пенелопа, как сок стекает с её подбородка, как она вытирает его, и что-то дрожало внутри от непонятного чувства, которое грозило превратиться в шторм. цирцея набирала ещё несколько плодов и они шли к берегу, иногда молча, иногда о чём-то разговаривая – и в эти разговоры вплетались их прошлые жизни, потому что о будущем они не говорили. оно могло прокрасться в их идиллию, когда подчинённые, сравниваемые цирцеей с надоедливыми жуками, лезли и задавали вопросы, и тогда цирцея вновь становилась насмешливой и снисходительной. – они тебя боятся, – как-то сказала ей пенелопа. они сиделои на берегу моря и ели мушмулу. – я знаю, – довольно ответила цирцея, пока сладко-кислый сок танцевал на её языке, – а ты? пенелопа посмотрела на неё и улыбнулась. – как тебе будет угодно. и цирцея хотела вцепиться ей в горло. зубами, ногтями разорвать её, а потом... обнимать безжизненное тело, пока каждая кость не сломается от напоры силы. цирцея желала пенелопу так, как не желала никого. она желала обладать ею, но разве лучше смерти есть способ? ни одно зелье не сможет привязать пенелопу к ней, потому что цирцея хотела настоящего, неподдельного, а что может быть искреннее смерти? пенелопа была так далека от неё, думала о муже и сыне каждый день. иначе зачем ей приходить на берег и смотреть вдаль, чего ради? а цирцея покорно шла с ней, хотя могла и не идти вовсе, но шла, словно царапая себе сердце. а сейчас колдунья в руках крутила кинжал. острое лезвие, которое легко исполнит задуманное. смертная пенелопа со своей смертной жизнью. помыслить о том, что пенелопа покинет её дом, цирцея не могла. она чувствовала, что однажды пенелопа покинет её. может, даже не скажет о том, а просто исчезнет с острова, как будто бы её и не было... и лучше оставить пенелопу на этой земле, её хитроумную смертную, пока не стало поздно. вся команда – ничто, все они пленники её острова, на котором лишь она одна – хозяйка, а потому о них и думать не стоит. дверь открылась и цирцея бесшумно выскользнула из своих покоев.

***

две тени в лунном свете слились в одну резко и неожиданно. – цирцея? – выдохнула пенелопа удивлённо и застыла. её решительность теперь тут же начала испаряться. – я шла к тебе, – цирцея сделала шаг навстречу. пенелопа помедлила всего мгновение. она шла к ней, цирцея, она... пенелопа прильнула к её губам, и, прежде чем её глаза закрылись, она увидела, как вспыхнул ярким светом янтарь глаз напротив. цирцея провела ладонью по её шее, и пенелопа запустила руки в копну тёмных волос, среди которых были вплетены золотые нити. – я думала тебя убить, – внезапно проговорила цирцея, прекращая поцелуй. возникла тишина – казалось, замерло само время. пенелопа медленно отстранилась. из-за спины цирцеи показался кинжал, чью рукоятку она крепко сжимала. – о... я думала, я правильно интерпретировала твои намерения... – наконец прошептала пенелопа и напряглась, готовясь в любую секунду тут же отпрянуть от богини. как же она не поняла убийственное намерение? почему спутала его... – твоя интерпретация мне нравится больше, – ответила цирцея, задумчиво гладя её щеку. – хорошо, – пенелопа облегчённо выдохнула, – хорошо... – хорошо, – цирцея улыбнулась. кинжал рассыпался в её руке, будто его и не было. её глаза мерцали золотым, напоминая, что в её венах течёт кровь лучезарного гелиоса. пенелопа осторожно коснулась пальцами чужих локонов. – идём ко мне, – цирцея взяла пенелопу за руку и бесшумной тенью направилась в свои покои. пенелопа послушно последовала за ней. как только дверь затворилась, цирцея повернулась к пенелопе и нежно обхватила её лицо руками, касаясь чужих губ своими. – не боишься, что я тебя околдовала? вместо ответа пенелопа скользнула руками по чужому одеянию, опускаясь ниже. ночь – и ещё не одна такая ночь – принадлежала им безоговорочно.