I’m your biggest fan

Она заметила это в понедельник. На старом, пожелтевшем от времени учебнике по зооморфологии лежал длинный, русый волос. Уэнсдей Аддамс замерла на пороге своей комнаты в Неверморе, ее черные глаза сузились. Она бы списала это на обычную неаккуратность ее пестрой соседки, если бы не одно «но». Энид Синклер уехала домой на все выходные еще в пятницу. Уэнсдей подняла волос, ощущая его шелковистость между пальцами. Не ее. Не ее цвет, не ее текстура. Это был волос Энид. Но как? Она провела пальцем по корешку книги — ни пылинки. Ее стол, всегда идеально организованный, кто-то привел в порядок. Вещь? Нет, он бы сообщил. И тогда холодная, отточенная игла подозрения вошла в ее сознание. Кто-то был в ее личном пространстве. Следующий день принес новые улики. Возвращаясь с лекции по токсикологии, она уловила едва заметный, сладковатый запах клубничной помады в пустом коридоре за два поворота до их комнаты. Тот самый, что использовала Энид. А вечером, когда она пыталась сосредоточиться на написании нового романа, ее взгляд упал на окно. На запотевшем стекле, с внешней стороны, был нарисован крошечный, почти невидимый розовый сердечек. Мысль была настолько чудовищной, что Уэнсдей сначала ее отбросила. Энид? Ее гиперэнергичная, эмоционально нестабильная соседка-оборотень, которая вела блог о моде и коллекционировала плюшевых единорогов? Сталкер? Это не укладывалось в логику. Но факты, как черные жемчужины, нанизывались на нить ее подозрений. Она начала расследование с присущим ей фанатизмом.

***

Уэнсдэй установила строгий режим наблюдения. Она покидала комнату в разное время, возвращалась бесшумно, проверяла расставленные ловушки из волос и почти невидимой паутины. Она обнаружила, что ее вещи продолжали находиться в идеальном порядке, а однажды утром нашла на подоконнике засохший лепесток розы того оттенка, который так любила Энид. Паранойя нарастала, но к ней примешивалось нечто новое — азарт. Наконец-то в этом унылом месте происходило нечто по-настоящему интересное. Она чувствовала себя хищником, вышедшим на след добычи, но с удивлением осознавала, что и сама ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Все разрешилось в дождливую среду. Уэнсдей объявила, что остается на ночь в библиотеке. Вместо этого она спряталась в глубокой нише напротив своей комнаты, слившись с тенями. Прошел час. Два. И тогда она увидела ее. Энид кралась по коридору с неестественной для нее грацией. Она не бежала, не подпрыгивала — она скользила, как призрак. Девушка остановилась у их двери, провела рукой по дереву, а затем, озираясь, достала ключ. Не свой. Ключ Уэнсдей. Сердце Уэнсдей заколотилось не от страха, а от торжества. Она вышла из укрытия. — Забыла что-то, Синклер? — ее голос прозвучал громоподобно в тишине коридора. Энид вздрогнула так, что чуть не уронила ключ. Она обернулась, и на ее лице застыла смесь ужаса, стыда и странного облегчения. Она не пыталась отрицать, не искала оправданий. Она просто смотрела, и в ее голубых глазах бушевала настоящая буря. — Я… я не могу без этого, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Твои вещи… твой запах… мне нужно быть рядом с тобой, даже когда тебя нет. Иначе я сойду с ума..

***

Уэнсдей, не сводя с Энид ледяного взгляда, открыла дверь и жестом велела ей войти внутрь. Комната была свидетельницей всего. На своей кровати Уэнсдей увидела небольшую металлическую коробку, которую раньше не замечала. Она открыла ее. Внутри, аккуратно уложенная, лежала прядь ее собственных, черных как смоль волос, собранных, судя по всему, с подушки по утрам. Рядом — несколько исписанных ее почерком листов, которые она считала утерянными, и засохший цветок, который она когда-то в гневе швырнула в Энид. — Ты собиралась сплести из них браслет, — не спросила, а констатировала Уэнсдей. Энид только кивнула, не в силах вымолвить слово. Она стояла, опустив голову, как преступник, ожидающий приговора. Год терзаний, невысказанных чувств и отчаянных попыток докричаться до черствой Аддамс привел ее к этому унизительному, но неизбежному финалу. Уэнсдей медленно обошла комнату. Ее холодный аналитический ум уже составил список улик, но теперь его затуманивали странные, чуждые ей чувства. Она подошла к Энид вплотную. Та замерла, чувствуя, как по ее спине пробегают мурашки. — Ты следила за мной. Ты вторгалась в мое пространство. Ты нарушила все мыслимые границы, — Уэнсдей говорила тихо, ее губы находились в сантиметрах от уха Энид. — Я знаю, — выдохнула та. — Ненавидь меня. Пожалуйста, просто… сделай что-нибудь. Вместо ответа Уэнсдей подняла руку и взяла прядь ее светлых волос. Ее пальцы скользнули по ней с почти хищным любопытством. — Ненависть — слишком простое и расточительное чувство для такой… изощренной одержимости, Синклер, — прошептала она. — Ты не мой преследователь. Ты мой самый преданный и опасный поклонник. И тогда Уэнсдей Аддамс, всегда контролировавшая каждую свою эмоцию, позволила уголку своих губ дрогнуть в подобии улыбки. Это была не улыбка прощения или понимания. Это была улыбка охотницы, которая нашла добычу, достойную ее внимания. — Ты хотела быть рядом со мной? — ее голос был низким и обволакивающим. — Поздравляю. Отныне твоя навязчивая идея принадлежит мне. А теперь расскажи мне все. С чего это началось? Она отступила на шаг и села на свою кровать, указывая Энид на соседний стул. Ее черные глаза горели холодным огнем, и в них читался не гнев, а жгучий, ненасытный интерес. Расследование было завершено. Начиналось нечто новое. Нечто гораздо более темное и сложное, чем она могла представить. И впервые за долгое время Уэнсдей Аддамс чувствовала, что ее серая, предсказуемая жизнь в Неверморе обретает новые, пугающие и по-своему прекрасные оттенки. Оттенки Энид Синклер.