Это — моё.

Сегодняшняя ночь в особняке выдалась довольно теплой. В каминах плясали языки пламени: новоиспеченные слуги хлопотали над ними большую часть времени, то и дело подбрасывая сухие доски к терзающему воздух огню, в надежде создать иллюзию домашнего уюта.  Было тихо. Даже для его тонкого слуха загробное молчание ощущалось инородным отростком на перепонке, пусть еще за тридцать километров отсюда получилось насчитать дыхание минимум семерых человек в добром здравии. И одно такое, знаете, ни туда ни сюда, сбивчивое. То что нужно для беззвучного смешка в узком коридоре. Этот сводящий нутро антихриста запах нельзя спутать с протухшей говядиной по вине несносного поваренка на кухне. Улыбается такой мысли во все тридцать два, представляя завистливый взгляд глаз жнеца. Уверен, в нем еще тешится надежда, вера в собственную силу, иначе не было бы всех этих попыток глупого противостояния. Впрочем, иногда нужно давать себе развлечься. Не так-то и просто разменять уже которую вечность и не сойти с ума. Он как никто другой знаком с этим. Ноздри щекочет вязкая композиция сладости, гниения и серы. В странном дурмане не может им надышаться, тяжелым, сладким духом от которого сводит скулы. Ароматом вечного забвения, противным и манящим одновременно. Если он хочет вернуться "домой" безнаказанным, вероятно, придется прочистить нос соленой водой. Его сейчас можно сравнить с примерным семьянином, провожающим неоднозначным взглядом дешевую портовую биксу на улице Ист-Энда. С любовью этой дамочки к чужим деньгам, пусть дома та и корчит из себя сварливую экономку. Эту страсть загробного мира ощущать правильно в его положении, со всеми выходящими за и против. Лакированные туфли невесомо опускаются на знакомый узор ковра и хочется расчихаться. С закусанной губой отмечает забившуюся грязь внутри ворса и отмахивается от тошного приступа гнева. В его комнате холодно и мерзко на уровне осязания. Привычка дурная, сформировавшаяся несколько лет тому назад, без воли обладателя оценивала освещенность и температуру местности вокруг. Слой черной пыли на комоде, замыленные окна — он самолично проклянет свое естество если еще раз обратит на это внимание. Здесь не обогревают, не убирают и лишний раз не топают. Он различает следы лишь двух пар обуви подле кровати. В его время сюда врывались, стоило отвлечься на минуту-другую. Срывали двери с петель, в надежде застать врасплох малолетнего аристократа. Даже кочергу в грудь вставляли без зазрения совести… Надо же, как скучно.  Будь он знаменитым Лондонским кардиологом, диагностировал бы этому беспокойному сердцу угрозу преждевременной остановки. Уж больно цеплялось ухо за эти неуверенные удары, от повадки, когда такие же слушаешь изо дня в день уже который год. Только здоровые. Улыбается в кулак, будь возможность, выступил бы с шутейным номером по столь мрачному поводу в каком-нибудь бараке. От чего же никому раньше не пришло в темя озарение поднять бездушное тело на ноги? Кровь циркулирует из подвесного пакетика прямо в синюшнюю вену с тихим журчанием. На кобальтовой коже виднеется гангрена, пока не гниющая, но уже явно способная причинить боль. Каламбур сам зарождается в мыслях и он шумно сглатывает, бесстрастно опускаясь на койку к беспокойно дрожащему мальчишке. На контрасте даже прикрывает рот на некоторое время - мертвечина. Какого по утрам отмывать это сероводородное зловоние протухших яиц и остроту аммиака?  И он не знает ответа вновь тешась, жаль, что черный юмор мало кто оценит по достоинству.  Ему малого стоит разорвать полумертвое тело на две, три, да хоть тридцать три части. Разбросать по миру, испепелить поместье до ржавых гвоздей и кирпичей, испариться восвояси. Руку жжет до костей клятва, мягко напоминая, где эта "своя вьси" находится. Ему до покалывания в фалангах пальцев хочется прибраться. Приготовить ужин, вечером в человечном темпе порассуждать над бюджетом за ноябрь, нагреть воду для ванных процедур… Темная субстанция разливается по постельному белью, обтекая вокруг тела зазубренными движениями. Надо же, тот совсем чуть выше. Мальцу снится, как его пожирают. Не нужно быть гадалкой, чтобы понять причину скопившихся капель на спутанных, подрагивающих ресницах. И это, на секунду, первый человек, которому удалось узнать не только то, что ждёт его после смерти, но и после исчезновения в утробе самого Дьявола... Себастьян снисходительно цыкает: ну и смертные же нынче пошли! Когда тот в ужасе распахивает глаза, демоническая тьма уже слишком глубоко в глотке, чтобы пытаться вопить. Откусить — тоже не вариант: при малейшем сопротивлении субстрат обретал форму, не давая сомкнуть крепкие зубы. Собрав всю сломанную волю в кулак, он застыл под испепеляющим взглядом алеющих радужек. Демону, казалось, не хватило каши из органов в животе жертвы и второсортную душу за щеку. Когтистые лапы юрко обвились вокруг кожи на шее, оставляя на ней неприятные царапины. Стало не по себе и он мечтательно усилил хватку, нащупав сбивчивую сонную артерию. Лебединая хрупкость рисковала вот-вот сломиться пополам, в миг решив проблемы как минимум одного десятка населения планеты. Нет, наследнику цепного пса короны Англии, Сиэлю Фантомхайву, уже уготовлена совершенно иная участь. В прочем, второму абсолютно аналогичная, но эта шея…  Они почти не отличались. Тонкие ключицы под льняной рубашкой, напряжённые плечи, сияющие в кромешной тьме драгоценные камни сапфира. И, может, если на секунду прикрыть глаза, ноздри и уши — он доверится неге, возьмёт столь желанные руки в свои и спасёт. Вытянет из пучин бесконечного сна, что не приносит облегчения, успокоит истеричные всхлипы, накормит сладким. Он — дворецкий семьи Фантомхайв, он должен быть идеальным. И всё же — потом лишит мнимой жизни. Ведь мертвое должно лежать в земле. Гробовщик пока не знает о его визите — мирно вершит судьбы сотен смертных, готовых сдать биоматериал за «спасибо». Напуганный граф до последнего в это не верит, то и дело косясь в сторону дубовой двери. Глупый, наивный — надеется на спасение даже сейчас, будто инцидент с алтарём ничему не научил. Если бы у Михаэлиса был альтернативный контракт — седовласый урод сгорел бы в Преисподней сразу после Авроры. К собственной неожиданности, юнец попытался отодвинуть давящие на горло руки, приложив, вероятно, всю имеющуюся силу. Вложив всю ненависть к данному процессу. И демон покорно отступил, стягиваясь в угол комнаты, стоило Сиэлю пождать под себя дрожащие колени. Пару раз обреченно схватив себя за волосы, он постарался придти в себя. — Не верится, что смогу задать вопрос вживую, но все же… — Мальчик перевел дух, выплевывая почти черные слюни в ладонь. Пришлось удивляться дважды, на этот раз, бесстрашно начатому диалогу. — Ты стал служить моей слабости, потому что я бы тебя затаскал?  Нечисть изумленно моргает, а бесформенная улыбка сама расплывается на жуткой морде. И он смеется громко, своим грубым нечеловеческим голосом: как же пришлось заскучать за всеми этими страстями!  — Испугался, что будет тяжело? — Чуть громче продолжает, стараясь перекричать. Себастьян не унимается, несдержанно заливаясь всем своим беспощадным нутром. Накипело. — Сожрал меня, потому что я хотел добиться большего?  Голос задрожал, его обладатель слишком уж был ранен собственной потешностью.  — Хотел стать порядочным графом… Разве нельзя было связаться со мной, а не с подделкой приклеившей фальшивое имя на булавку?  Он сейчас заплачет, на невербальном уровне чувствует существо. В воздухе, помимо хладного трупного запаха ощущается режущее кожу стеклом отчаяние.  — Мое имя! Ещё с минуту глумится, ну и все, хватит. Себастьяну нравится быть свободным от человеческой формы. Последний раз в Германии он нарочно чуть дольше пилил неважного Милорда, разминая затекший чудовищный лик. Хоть и признаться, в Аду он изображал себя куда суровее, а вся эта бесформенная тьма была так, для домашних.  Глупцу, что вряд ли доживёт до сочельника, её видеть можно. Трогать, мять, щипать — пока та заполняет собой всё доступное пространство. Полная луна за окном вызвала краткое дежавю: вот он — новоявленный дворецкий, до смерти голодный, лижет острые клыки и мешает ложкой молоко с мёдом в этой комнате. Десятилетний граф, путающийся в одеяле, пытается отыскать потерянный в бесчеловечных условиях уют и требовательно ждёт. Им кажется, не нужно было лишний раз уточнять, зачем они встретились. Такой маленький, но такой упрямый — не свернул бы налево, даже увидев перед собой болотный омут. Метафора, но рядом с ним так жутко и по-своему дивно… И это — моё, думает демон, возвращая взгляд к взлохмаченному недоразумению на кровати, что, казалось, уже было готово начать предлагать чужие души за собственное господство. — Испугался?  Сиэль беспорядочно крутит головой по сторонам, в попытке пересчитать одичавшие глаза вокруг. Вот он, его кошмар, что душит каждую ночь после спасения жнецом, стоит всего в нескольких метрах и чего-то хочет. Легкое дыхание над ухом, он чувствует коварную улыбку «жути» в каждой клетке своего тела: — Не начни звать ваш брат, я бы не услышал. И он не лжёт, закручивая безжизненные волосы в вихрь. Растекается по ушам, шепчет где-то внутри, упиваясь страхом испорченного обеда. Он чужой, ненастоящий и неинтересный. Даже Леди Элизабет, с её навязчивой идеей о браке, не удалось разглядеть правду и отличить несравнимое! Впрочем, не осуждает, лишь облизывается под тихие мольбы. Гробовщик должен появиться с минуты на минуту, он просто обязан успеть. — Служить слабости я, как раз таки, намерен не был.  Тот крик о помощи он не позволил бы услышать верховным правителям Рая, избил бы сотни ангелов на своем пути и заточил в карцер всех претендовавших падших. Чистейший божественный дух, протянувший свою дурманную душу на блюдечке, в слепой вере в правосудие и наказание. Он доверился ему - гадкому, лживому и пагубному; поселил подле своей спальни, взвалил на плечи сторожить собственный сон. И он накажет: заставит истекать кровью и драть глотку каждого, кто обязывал терпеть замашки осатаневших сектантов. Потому что люди — животные, ступившие в мир на поводу инстинктов, и он не помнит, в каком учебнике по биологии написано, что способны омрачать жизнь других через подчинение тварей Бездны. — Ты стал таким немощным рядом с ним, — вдруг произнес граф. Его голос, сорвавшийся на хрипоту, стал обретать твердость. Он поднял сизую голову, и в его мертвых глазах вспыхнул холодный, оценивающий огонек. — Ты, демон из Преисподней, Великий Пожиратель Душ. Ты носишь ливрею, склоняя голову по первому капризу, твоя адская мощь была скована церемониями чаепития и счётами за кружева. Ты выдрессирован, как цирковой пёс. Себастьян замер под дерзко выплюнутый смешок. Окна опасно заскрежетали от усилившегося зимнего ветра, а тень предупредительно колыхнулась: никто — никто! — не смел говорить так с ним.  — Он сделал из тебя слугу, — продолжал мальчик, и на его губах играла горькая, торжествующая улыбка. — А я… я сделал бы из тебя мощное орудие. Я показал бы этому миру, что такое истинный ужас. Мы сожгли бы небо и растоптали ад. А ты лишь греешься у его камина и чистишь серебро. Где твоё величие, демон? Ты променял бурю на тихий чай в пять часов. И ты смеешь называть меня слабостью?  Он помнит вкус этой молодой, не способной на самопожертвование души. Пресная и будто недосоленная, во всех понятиях «недостаточная». Эта душа грезила разменять свой век на скромную хитрость по отношению к сородичам, жадность и чревоугодие. Это был её потолок: слишком уж пустая была, безнравственная и сухая. То, о чем говорит хранивший её сосуд — психиатрическая лечебница и маразм. Он сошел с ума, кажется, не пережил все навалившееся. Либо транслирует навязанное влияние жнеца, впрочем, что сути особо не меняет.  Воздух в комнате сгустился, наполнился свинцовой тяжестью ярости. Все распущенные тени в углах зашевелились, приходя в движение. Демон понимает, что все сказанное — пыль в глаза, но эта резь под ребрами, где-то глубоко, куда не может заглянуть даже практикующий патологоанатом… Гневное марево в глазах Себастьяна стало ярким, почти слепящим. Впервые за долгие годы кто-то тронул самую суть его конфликта. И этот кто-то был жалким, полуразложившимся подобием человека. Он наклонился вплотную к лицу мальчика, и его голос прозвучал как скрежет стали по кости, тихий и безжалостный: — Вы смеете строить догадки о том, чего не можете постичь? — И под этим озлобленным напором было страшно вздохнуть. — Вы — ошибка. Пыль на ботинке истории. А он…  Тень дрогнула, ошпарив горячим светом глаз бескровное лицо ребенка. — Он — мой выбор. И его душа пахнет не тлением, как ваша плоть. Она пахнет бурей. Это — моё. Жнец множество раз самоотверженно цеплялся за обреченную жизнь маленького смертного своими длинными ногтями, пытаясь уберечь от тления в небытие. Разворачивал участки по сбору крови, обзавелся опытными медицинскими работниками, провел исследований больше, чем опытные ученые за всю свою карьеру. Верил — и этим жив, как говорится. Но такой собственнической ярости за живое он раннее не встречал.  Этот связанный колючей проволокой хищник справится с кем угодно, чем угодно. Сражение изначально не было равным. Ужас захлестнул синеватую глубину мокрых очей. — Вы говорите о величии, как будто оно измеряется в разрушенных городах и реках крови. Это так… по-человечески. Вы, дитя мгновения, мечтаете о громе и молниях, потому что ваш век короток, и вы хочтите оставить шрам на лице вечности. Но что такое вечность для того, кто в ней живёт? Шум… суета… пыль. Истинная сила не в громе, а в тишине, что наступает после. Не в хаосе, а в абсолютном контроле над ним. Тьма кружится вокруг него, тянет за собой, хочет утащить куда-то извне. Тысяча глаз, когтей, рогов, крыльев: он хочет кричать так громко, чтобы заспавшиеся слуги сбежались к запертой изнутри двери. Хочет наконец умереть, зарыться с головой в подушку и больше никогда не просыпаться. Его самый большой страх убивал во снах и добивал в жизни, насмехаясь над сломленным пополам торсом. И младшему, однажды, так же не повезет, если он сейчас сломается. Тварь заберет своё, он уверен в этом и даже почти не завидует его участи. Только вот… — Контроль? Ты называешь это контролем? Стоять с подносом, пока какой-то мальчишка решает, достаточно ли в пудинге ванили? Ты стал тенью, слугой, безвольным инструментом! Я предложил бы тебе партнерство в разрушении! Мы стали бы легендой, о которой шептались бы в ужасе все последующие поколения! А он заставил тебя вышивать салфетки. Где твой дух, твоя ярость, твоя суть? Ты променял свою природу на комфортную клетку! Тот утрирует, про салфетки. И про все остальное. Он не сидел в бункере все эти годы и прекрасно наслышан от ближайшего источника о деяниях, что те вершили на улицах Лондона. И за этот секундный надломленный шепот с гулким эхом он благодарен собственному рассудку, что пока не утратил ясности. Угадал, в какую часть беса нужно колоть.  — Вы путаете суть с оболочкой. Взрыв вулкана — это стихия, слепая и безрассудная. Но алмаз, рождающийся в его недрах под чудовищным давлением — это уже искусство. — Он стягивается, материализуясь на подоконнике и кажется, беззаботно болтает ногами. Это сравнение описывало близнецов лучше, чем требовалось. — Вы звали бы меня к слепой ярости, к хаосу. А он стал для меня тем самым давлением, что шлифует алмаз. Он — самый сложный, самый изощренный вызов за всю мою вечность. Разве это не высшая форма охоты? Не триумф воли над силой? Отчего презирает физическое над духовным не знает, слишком резко стиснув оскалившийся рот. Да, он только что сказал то, что сказал. И никто не даст ему второго шанса.  В глазах мертвеца мелькает не только понимание, но и отчаяние от него.  — Так ты больше не ищешь душу, ты выбираешь искусство. Как маньяк коллекционер, боишься распрощаться до положенного срока… — Хмыкает, смерив дворецкого презрительным взглядом. — Обычный тюремщик собственного наслаждения. И ладно бы ты просто служил, но ты же полюбил процесс ожидания!  Можно проигнорировать, рассмеяться что есть силы или вовсе покрутить пальцем возле виска — да что угодно. Исчезнуть, сгореть под гнетом собственной печати, расщепиться до молекул и восстать где-нибудь в ущелье Ада, равнодушно продолжив свое существование.  Можно убить за сказанное, съесть за мысленное, уничтожить за сделанное.  Но он сидит, вжавшись спиной в окно, что покрылось изморозью с обеих сторон. Пустые глаза проходятся по кистям, локтям, поджавшейся от холода грудной клетка. Боже, они так похожи.  Сиэль залпом выдохнув, откидывается на подушки, и вдруг… смеется. Тихим, беззвучным, обезумевшим смехом:  — Не уж то я тронул тебя? Задел за живое…Потому что я прав.  Запах воздуха меняется, совсем скоро сюда пожалует тот, кого совсем не хочется видеть.  — Ты больше не демон Бездны. Ты — дворецкий Сиэля Фантомхайва. И это твой единственный титул, и твоя единственная судьба. А я, — его смех обрывается, голос становится почти прозрачным, — а я настоящий, но я свободен. Мне не нужно ждать. Мне не нужно служить. Мне нечего терять. И в этом я сильнее тебя.  В комнате воцаряется тишина, более громкая, чем любой крик. Себастьян стоит неподвижно. Слова этого «неудачного эскиза», этого «черновика» вонзились в него глубже, чем любое священное серебро.  Отныне он не был хаосом. Он стал архитектором. И в этом открытии была как горькая правда, так и сладостная, запретная гордость. — Ваша свобода, — наконец произносит он, и его голос вновь обретает привычную, леденящую сталь, — это свобода ничто. А мое служение — это служение шедевру.  Но эти леденящие пол тени, жгучие раскаленным солнцем руки, инородные глаза приковывающие к месту не давали и шанса сдвинуться. Всё же, хаос был у него в крови: в его воплощении из ничего, в падении с небес и бессмертной дымке, сопровождающей каждый шаг своего хозяина. Он был великолепным, идеально сложенным и ткань с остатками перьев идеально очерчивала статную фигуру в полумраке комнаты. Такой же дикий как и три года назад, разорвавший на части живот в желании услужить младшему брату.  — Спокойной ночи, «милорд». Наслаждайтесь своим небытием. С этими словами тень растворяется, не оставляя и следа. А потерянный мальчик остается один в холодной комнате, вглядываясь в пустоту, и на его губах застывает сломленная улыбка.  Он проиграл.  Но в своем поражении он нанес удар, который, возможно, был единственной настоящей победой, на которую он еще был способен.