Если любовь, то вечная

Вечер обещал быть хорошим, уютным, страстным... да охеренным, как всегда, когда они вместе. Если бы не одно но... Поссорились почти с порога на ровном месте — как всегда бывает, когда внутри слишком много любви и страха. Когда сближаешься слишком быстро, хочешь этого до изнеможения, ведь человек въелся уже в кожу, под, в самое сердце, солнечное сплетение, лёгкие... но боишься до чёртиков. Всё прежнее начинает рушиться в какой-то момент, двигаться, смещаться. И прыгать в бездну страшно, особенно — когда туда зовёт сердце. Пропади оно всё пропадом. И слухи поползли слишком открыто, слишком ярко, слишком сильно. И скандалы с ультиматумами в Добровском доме начались. Которые слишком ранили Ренату, и Рамазанова уже готова была пойти к нему на разборки либо с водкой, либо с кулаками в кольцах. Молчание — золото? Не еб... Земфира была бы только рада разрушить всё сильнее, чтобы словить её в руки, построить новое, всё для неё сделает, впервые ради кого-то понимает, что действительно всё, но женщина боялась. И певица понимала, но чёртовой боли никто не отменял. Она же тоже имеет право на чувства, нет? Да, пыталась быть дохуя понимающей. Но, блядь, это становится невыносимым, когда твой самый любимый в жизни человек хочет оттолкнуть тебя, а ты гладишь по головке и говоришь «я понимаю, всё хорошо». Нихуя не хорошо. Литвинова говорила спокойно, но хлёстко, для Земфиры больно, словно пощёчинами, даже нет, надавливая прямо в болевые точки, наизусть зная их, до синяков. Что у неё есть семья, муж, блядь, что она не из тех, кто всё рушит, прикрываясь ещё и ребёнком, который видел последние пару лет Земфиру, наверное, чаще и дольше, чем занятого папашу, что она женщина самостоятельная и сильная. Рената держалась гордо — не потому что была права, а потому что так удобнее: легче не показать, что внутри всё шатко. Слова были короткие и колкие, как обломки стекла. В этих словах слышалось не достоинство, а защита, резавшая тонкую кожу. И голос её дребезжал, как ногтём задетая первая гитарная струна. Земфира, уже взведённая, на нервах, только сидела молчала, дрыгая ногой и глядя в окно. Не выдержала. — Блядь, Рената... Поднялась со стула, влетела в неё, схватив в охапку, вжимая в стену, сжимая пальцами до боли любимое тело, толкаясь языком в рот, целуя шею, словно обезумевшая. И Литвинова, простонав и окольцевав её бёдра ногами, голову опрокинула, впиваясь пальцами в волосы, притягивая ближе. Когда почувствовала укус и язык у бьющейся венки, а снизу всё до сладкой боли заныло, обхватила ладонями её лицо, останавливая и заглядывая в глаза. Блядь, нет... Потянулась к губам, прижимаясь из вечной невыносимой нужды, и выдохнула горько: — Хочу, правда, но… — всхлипнула, поцеловав, — не могу... Земфира глаза закрыла и макушкой прижалась к её груди. Плакать хотелось жутко. И всхлип всё же был, видимо, ибо Рената в волосы зарылась и приземлилась губами на затылок. — Прости... Боже. Прости... — Ты убиваешь меня, — куда-то вниз. — Я и себя убиваю. — Нахуя? Ногтями прошлась по загривку певицы, спускаясь под футболку ниже, царапая плечи, спину, лопатки. Господи... Это невыносимо. Это, блядь, просто невыносимо. — Это правильно. Пиздец. А потом — тишина. Но по ощущениям словно что-то с грохотом упало. А, да, её подстреленное сердце в груди. Земфира ещё стояла так, держа её, пытаясь надышаться ею, ощущать как можно дольше её в своих руках. Шмыгнула носом, стараясь перебороть себя. Ком в горле глотками прыгал туда-сюда. Блядь, ну всю слабость, что так ювелирно всегда прятала от людей под колючками, из неё вытаскивает. Потому что с Ренатой колючки можно было наконец-то снять. А без колючек — голой остаётся. Отдаётся полностью. И спину, нет, грудь для выстрела подставляет. Делай, что хочешь. Главное, чтобы делала ты. Литвинова поцеловала в макушку, и из зелёных глаз полились слёзы. Певица медленно опустила её, стараясь не выдать себя, но Рената взяла её лицо в ладони, вытирая большими пальцами солёную воду. — Не надо… не добивай меня ещё больше. Иди. Просто иди, — отвернулась, когда подбородок задрожал, и уселась на пол спиной к ней, сжимая волосы. — У меня сегодня вечером... — Знаю я, — коротко, не в силах говорить дрожащим голосом. — Езжай. Развлекись. — Я... — Рената. Женщина кивнула, с трудом отскребая себя от стены. Уйти было невыносимее всего. — Позвонишь. Ты просила... — сглотнула, — забрать тебя после. После короткого угуканья, приближения, сжатия плеч и поцелуя в макушку, послышались шаги, стук сапогов на каблуке и хлопнувшая дверь, и даже словно стены квартиры пошатнулись. А вместе с ними — всё внутри. Каждая осталась при своём: одна гордо, но больно, другая — злится, но всё равно тревожится за неё до нехватки воздуха в сжимающемся горле и лёгких. А та как будто сама себя убеждала: всё правильно, у меня есть семья, дочь, муж, мама, дом, порядок... Только вот внутри — холодно. Мерзко. Скользко. Не то. Совершенно не то. Словно и изменяет она вовсе не мужу, а ей. А так и было... Она написала вскоре в машине: «Не приезжай , меня заберёт Леня». И Земфира сжала телефон так, что побелели пальцы. Кинула его на пол. Говорила неделю назад, что он занят будет. А муженёк-то одумался? Хотелось набухаться и послать её. Рената-то сейчас это сделала. Но даже этого не могла себе позволить. Чёртова Литвинова... Совершенно безвольной с ней становится. Не себе принадлежит. Ей. Целиком. Забирай, блядь, всю — душу, сердце, тело, музыку. Всю меня. Сидела, щёлкая зажигалкой, и смотрела с кровати то в окно, то на огонёк. Пальцы были замороженными словно. Опустошённый взгляд с окна упал пониже. Жизнь или подоконник? Так, блядь. Откинулась спиной на кровать, закрывая лицо руками и громко выдыхая. Самое херовое — ощущения собственного бессилия в этом всём. Вечер обещал быть... бесконечно длинным. С разгаданным знаком бесконечность. Не знает, спала ли, или была в сознании, но чувства и мысли крутились тяжким грузом, опустошая её всю ещё больше. Хотелось вот так лежать на месте и не двигаться никогда больше. Может тут и умрёт прямо... Но... нет. Не может. Кольнуло что-то. Резко. Поднялась. Улеглась животом, пытаясь с кровати нащупать телефон на полу. Сука, где ты. Нашла. Вернулась на спину, перевернулась на бок, сжимаясь клубочком. Чёрный с зелёными глазами брошенный котёнок. Лицо осветило экранчиком телефона. Уже прошло 4 часа. Охренеть. Ни одного звонка. Чёрт. Набирала, потом снова, и снова. Каждый «не отвечает» стучал по нервам. Разбить телефон и всё же набухаться? Да, мысль мелькала, раньше так и сделала бы, но... Хер знает, что «но». Но знает, что случилось что-то. Она бы позвонила. Написала. Даже обиженная. Даже уйдя, хлопнув дверью. Или певице хотелось так думать? А на деле с Лёней... Так, пора остановиться. Начало тошнить. Блядь. И виски забарабанили. Наконец, трубку поднимают. Голос, от которого дрожали колени, отозвался резко, почти сердито: — Где ты, чёрт возьми? — Я... — шум ветра, уставший голос Ренаты, которая попыталась звучать увереннее, не выдавая себя, но... — Не знаю. — В смысле? — Просто иду. — Блядь, ты плачешь? Литвинова, что случилось? Где ты? Тебя Леонид не забрал? — Он... не приехал. И не написал. Пиздец. Друг твой не пришёл... Да и на небе тучи... Вскочила с кровати, сразу же надевая куртку, хлопая по карману с бумажником и ключами, проговорив: — Стой там. Скажи, где ты, я сейчас буду. — Не надо, всё нормально... — Даже не спорь сейчас, — сразу же. Повторила медленно: — где ты? — Иду... где-то у реки. Недалеко от ресторана. — Почему ты такси не вызвала? — У меня нет денег. Господи. И вот как с ней? Час ночи, она где-то в Москве, не зная где, наверняка пьяная, и без денег. А ещё и оставлять её одну в таком состоянии — преступление наравне с убийством. Ну хоть на телефон ответила... Земфира уже вылетела из подъезда, садясь в машину. — Почему ты не позвонила мне, не сказала ничего? — Я не знала, как... — её голос дрогнул и она коротко замолчала. Рамазанова терпеливо ожидала, слыша вздохи. — После всего... — Словами через рот, Рената. Я же волнуюсь пиздец, если ты вот так не отвечаешь, и ты знаешь это. — Прости... — слишком обессилено и как будто сдерживая слёзы. — За всё. Не такого эффекта она хотела достичь. Ей и так херово, ещё и давит, блядь. — Ре, — выдохнула тихо, спокойнее, — всё хорошо... Просто дождись меня, ладно? — Ладно. Она долго ждала его у выхода, звонила, он не брал. Ну, может телефон забыл? Или занят? Хотя они же договорились... А может вообще случилось что? — Рената, — голос у выхода из ресторана заставил вернуться в реальность, — спасибо за Ваше присутствие сегодня! Вас заберут? — Вам спасибо, что пригласили! Вечер был просто потрясающий, — натянула обворожительную улыбку с красной помадой. — Да, муж скоро уже приедет... — Ну хорошо тогда, хорошей Вам ночи, до скорого. — Да, и Вам! — кивнула. — До скорого. Когда машина уехала прочь, обняла свои плечи в пальто, ссутулившись. Холодно. Ветер промозглый такой ещё, собака. Постучала сапогами о асфальт. И ощущение, что осталась одна. Совсем одна. Через час ожидания хоть какого-то знака, звонка или смс стало ясно, что этого не случится. Громко вздохнула и бросила телефон в сумку. Подняла голову в чёрное небо. Не хотелось ничего. Пустота. Просто идти. И ноги пошли. По асфальту шагая. Ночь всё расставила. И вот — холодный город, опустевшие улицы, женщина в тонком пальто, с потёкшей тушью, вышедшей за края помадой и пустыми глазами. Сильная, красивая, гордая — но одна. Всё, во что верила, рухнуло не громко, а тихо, как стекло в снегу. И в тот момент, когда она стояла, не зная куда идти, услышала наконец зазвонивший телефон... Фигура у перил — маленькая и бледная на фоне чёрной воды реки. Рената подняла голову, увидела свет рассекающих дождевые капли фар, и в её глазах вспыхнуло облегчение и стыд одновременно. Лицо как будто побледнело от холода, лишь щёки красные сквозь макияж. Земфира вышла из машины, не глуша двигатель, подошла и молча обняла её, прижимая крепко, сильно, тесно, и в этот молчаливый жест было вложено столько, сколько не сказали бы тысячи слов. Рената впилась ногтями в её куртку, прижимаясь ближе, как будто не веря даже. Ещё и дрожит вся. Нахрена к холодной реке пошла? — Не делай так больше, умоляю. Блондинка не выдержала и лишь всхлипнула. Певица нежно погладила по спине. — Тише. — Я такая дура... — Никакая ты не дура, Литвинова. — Дура. — Даже если, то моя, понятно? Женщина холодным носом уткнулась в самолёт на шее Земфиры. Рамазанова вздохнула и провела ладонью по светлым волосам. Её, а чья же. Усадила в машину. Села сама, хлопнув дверцей и касаясь кожи руля. — Пристегнись. Развернула машину прямо там, и они поехали. Брюнетка взглянула на поникшую и опустошённую женщину, которая упёрлась головой в подголовник и устало смотрела на дорогу. Ту, что сегодня её бросила. Но такую до смерти родную. В машине — только дыхание, треск сигареты в пальцах Земфиры и шины по дороге через чуть приоткрытое окно. Выкинула уже докуренную. Вновь посмотрела на неё, на кнопку закрывая окно. Вздохнула и взъерошила волосы. — Он опять? — коротко. Рената не ответила. Земфира вздохнула, губы дрогнули — между злостью и жалостью. Не хотела на неё давить, но и молчать не могла. — Нахрена тебе такой муж вообще, скажи? — Зем… — Нет, правда. — она повернулась к ней. — Вот зачем тебе человек, который даже за тобой приехать не может? — Не надо меня отчитывать... — Я тебя не отчитываю, а говорю правду, блядь. — Всё не так. — А как? — тихо, но жёстко. — Ты опять его защищаешь? — Я не защищаю, просто... не хочу ссориться. Певица скривилась, бросив взгляд на дорогу: — А я хочу. Потому что ты заслуживаешь, чтобы тебя не оставляли стоять под дождём, Рената. — Не всё так просто... — Да всё просто, — уже тихо проговорила она, — ты просто не хочешь понять наконец и отпустить. Пауза. Машина остановилась на красный. Литвинова посмотрела на неё — глаза у Земфиры злые, блестящие, и всё равно — родные. — Не злись, — тихо. — Я не злюсь, — выдохнула Земфира. — Я просто... не понимаю, зачем тебе он, если я есть. И стало так тихо, что слышно, как сердце гремит в груди. У каждой. — Ты можешь сколько хочешь меня отталкивать, возвращаясь к нему, ища вечные отговорки и причины, но я знаю, блядь, чем это всё заканчивается. И странно, что ты этого ещё не поняла. Ты только делаешь этим пиздец как больно нам обеим... Рената вздохнула. Дотронулась головой холодного стекла. Из глаз пошли тихие слёзы. Рамазанова поглядывала на неё с вселенской жалостью в зелёных глазах. — Прости, я... — Земфира запнулась, ощутив ком в горле. — Нет, — она всхлипнула. Певица глянула на неё. — Ты... правду говоришь. Да, вот только ощущает она себя пиздец паршиво от этого. Вздохнула. Доехали домой молча. Когда машина остановилась и двигатель затих, вот тогда на них обрушилась тишина. Земфира глянула на неё. Картина её улыбнула. Литвинова с закрытыми глазами, мокрыми от слёз щеками и приоткрытым ртом обмякла в сиденье. Певица покачала головой. Дотронулась до её руки, но та спала уже крепко. Усмехнулась. Горе. Взяла её на руки, захлопнув дверцу ногой и нажав на кнопку ключей, услышала последовавшее пипиканье и понесла её в квартиру. Благо какой-то добрый дед вышел из подъезда и придержал двери, улыбаясь. Певица кивнула в благодарность. Дверь входная, блядь. Дёрнула ручку, на всякий. Открытая. Пиздец. Так за ней полетела, что даже закрыть забыла. И вот что творит с ней блондинка эта? Хотя по этой картине и так ясно. Занесла и уложила на кровать. Вздохнула, выпрямив спину. Болит, зараза. Принялась её раздевать. Вместо платья натянула свою футболку и укрыла одеялом. Сама разделась и перебралась к ней. Поцелуй в лоб, висок, щёку, плечо, ключицу. Оглянула её в своей кровати. Уголки губ дрогнули. Помахала головой. Господи. Что ж мы обе дуры-то такие? Улеглась набок и головой на подушку, смотря на её спокойное выражение лица и слушая размеренное дыхание. От этого на душе было хорошо. Прикрыла наконец глаза. И внезапно услышала шуршание одеяла рядом. Почувствовала прижавшееся к ней тело и закинутую на неё руку. Открыла. Улеглась на спину, укладывая её ближе к себе и макушку светлую на свою грудь. Поцеловала мягкие, словно пух, волосы и вдохнула её аромат, блаженно закрывая глаза. Почувствовала мягкие губы на своей груди и улыбнулась. — Спи. — Люблю тебя... — Мг. Ещё один поцелуй. Уже не на ткани, а на коже выше. — А ты? Земфира вздохнула и зарылась пальцами в её запутанные волосы, поглаживая. — Люблю. — Сильно? Блядь. Вот что ещё прикажете с ней делать? Только любить. Сильно. — Сильно. Услышала улыбку. Сама едва улыбнулась. Рената потерлась щекой и макушкой прижалась к её подбородку. Рамазанова губы вытянула и поцеловала ещё. — Я разведусь, — Земфира глаза открыла. Ей не послышалось? — Я ведь только тебя люблю, ты знаешь. А если любовь, то вечная. Ты навсегда живёшь у меня в голове. В сердце. В душе. В самой сути. Во мне всей. Только ты мне нужна... на всю жизнь. Навсегда. Литвинова голову подняла и повернулась к ней. — Если... ты меня конечно простишь. Певица смотрела на неё ещё пару мгновений и усмехнулась. Радостно. Притянула ладонями её лицо и впилась в губы. Жадно. Блондинка улеглась животом на её, нашла её язык своим и обе простонали. Ещё и прошлась коленом между, надавливая. Внизу до боли хорошо ударило возбуждение. Боже... Если это всё надо было пережить, чтобы дождаться этого момента, то это стоило того. Все нервы, крики, молчания, слёзы. Ради «навсегда». Лишь когда воздуха стало катастрофически мало, отлипли друг от друга. Улыбались широко, заглядывая в глаза с такой любовью, счастливые. — Простишь? — Ты и вправду дура, Литвинова. Люблю я тебя. Отчаянно. Так, что убила бы. Нечаянно. Рената тихо рассмеялась. Поцеловала в губы много-много раз, ощущая тёплую ладонь по позвоночнику под футболкой, поднимающуюся к шее, к волосам. Певица надавила на затылок, вовлекая в глубокий поцелуй. Запутались в полной темноте, включили свои огни. Обрушились небом в комнате. Остались совсем одни. Жить... Теперь только жить. И любить.